Бернард Корнуэлл 
Пустой трон

Саксонские хроники – 8

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=36971528
«Пустой трон »: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2018
ISBN 978-5-389-15591-6
Аннотация

Начало X столетия. Британским землям угрожает вторжение воинственных данов, и объединенные силы королевств Уэссекса и Мерсии с трудом противостоят им. Положение усугубляется со смертью Этельреда, владыки Мерсии, не оставившего законного наследника. Вдова Этельреда, несмотря на то что обычай велит ей уйти в монастырь, решает взять бразды правления в свои руки. Ее поддерживает доблестный полководец Утред Беббанбургский, но мерсийские лорды возмущены: где это видано, чтобы страной правила женщина? Между саксами начинается борьба за пустующий трон, а тем временем на северной границе появляется новый могущественный враг.
Восьмой роман из цикла «Саксонские хроники».

Бернард Корнуэлл
Пустой трон

Посвящается Пегги Дэвис 

Bernard Cornwell
THE EMPTY THRONE
Copyright © 2015 by Bernard Cornwell
All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина
Карта выполнена Вадимом Пожидаевым-мл.

© А. Яковлев, перевод, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018
Издательство АЗБУКА®

* * *

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом. Уверен, некоторые читатели предпочтут другие варианты тех географических названий, что приведены в списке ниже, но я обычно использую написание, которое дает «Оксфордский» или «Кембриджский словарь английских географических названий» для эпохи, относящейся примерно ко времени правления Альфреда – 871–899 годам н. э., хотя и это не является непреложной истиной. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсиге», и «Хаэглингейгге». Сам я тоже не был слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.
Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен.

Абергвайн  – Фишгард, Пемброкшир
Аленкастр  – Алстер, Уорикшир
Беббанбург  – Бамбург-касл, Нортумберленд
Бемфлеот  – Бенфлит, Эссекс
Брунанбург  – Бромборо, Чешир
Вилтунскир  – Уилтшир
Винтанкестер  – Винчестер, Гемпшир
Вирхелум  – полуостров Уиррел, Чешир
Глевекестр  – Глостер, Глостершир
Дефнаскир  – Девоншир
Кадум  – Кан, Нормандия
Кракгелад  – Криклейд, Уилтшир
Кумбраланд  – Камбрия
Лунден  – Лондон
Лунди  – остров Ланди, Девон
Мэрс  – река Мерси
Нейстрия  – западная часть Франкии, включавшая Нормандию
Селтвик  – Дройтуич, Вустершир
Сестер  – Честер, Чешир
Сирренкастр  – Сайренсестер, Глостершир
Скиребурнан  – Шерборн, Дорсет
Сэферн  – река Северн
Теотанхель  – Теттенхолл, Западный Мидленд
Тиддеви  – Сент-Дэвидс, Пемброкшир
Торнсэта  – Дорсет
Фагранфорда  – Фейрфорд, Глостершир
Феарнхэмм  – Фарнхэм, Суррей
Эвесхом  – Ившем, Вустершир
Эофервик  – Йорк

Пролог

Мое имя Утред. Я сын Утреда, который был сыном Утреда, а отца моего деда тоже звали Утредом. Отец мой писал свое имя как «Утред», но я встречал такие его написания, как «Утрет», «Угтред» и даже «Оутред». Иные из этих имен значатся в древних пергаментах, удостоверяющих, что Утред, сын Утреда и внук Утреда, есть единственный законный и вечный владелец земель, границы которых заботливо обозначены камнями и канавами, дубами и ясенями, болотами и морем. Земли эти лежат на севере страны, что мы привыкли величать Инглаландом. Мои же владения именуются Беббанбургом. Это омываемый бурными водами и продуваемый холодным ветром край.
Беббанбург я увидел, уже будучи взрослым. Первая наша попытка его захватить провалилась. Тогда великой крепостью владел дядя моего отца. Он украл твердыню у моего родителя. То была кровная вражда. Церковь пыталась прекратить междоусобия: мол, всем саксам-христианам пристало бороться против язычников-викингов, будь то даны или норманны, но отец заставил меня принести клятву довершить месть. Откажись я, он лишил бы меня наследства и имени. Так же, как лишил всего моего старшего брата и отрекся от него, хотя и произошло это по другой причине – не из-за отказа вершить месть, а потому, что тот сделался священником. Раньше меня звали Осберт, но когда брат посвятил себя Богу, его имя перешло ко мне. Теперь Утредом Беббанбургским зовут меня.
Отец мой был язычником, военным вождем и страшным человеком. Он часто говорил, что боялся своего отца, но я ему не верил, потому что ничто, похоже, не способно было его испугать. Многие убеждены – если бы не мой отец, наша страна звалась бы Данеландом, а мы поклонялись Одину и Тору, и это верно. Верно и странно, потому что родитель ненавидел христианского Бога, называл Его «пригвожденным», но, вопреки своей ненависти, провел бо́льшую часть жизни в боях против язычников. Церковь не признаёт, что Инглаланд возник благодаря моему отцу, говорит, что страну создали и завоевали христианские воины, но народ знает правду. Отца следовало бы величать Утредом Инглаландским.
Однако в год Господа нашего 911-й Инглаланда не было. Существовали Уэссекс, Мерсия, Восточная Англия и Нортумбрия. Когда зима перешла в пасмурную весну, я находился на границе Мерсии с Нортумбрией, в густо поросшем лесом краю к северу от реки Мэрс. Нас было тридцать восемь – все конные, мы выжидали среди голых высоких деревьев. Внизу простиралась долина, в которой журчал, убегая на юг, быстрый ручей, а в тенистых оврагах еще лежал скованный морозом снег. Совсем недавно здесь проскакали шестьдесят пять всадников, следуя течению потока, и скрылись из виду там, где долина и ручей резко поворачивали к западу.
– Теперь уже скоро, – пробормотал Редвальд.
Слова выдавали волнение, и я сделал вид, что не услышал. Я тоже нервничал, но старался не подавать виду – пытался представить, как держался бы мой отец. Он сидел бы ссутулившись в седле, угрюмый и неподвижный, вот и я тоже сгорбился и неотрывно вглядывался в долину. И коснулся рукояти меча.
Я назвал меч Клюв Ворона. Наверное, раньше у него было другое имя, ведь он принадлежал Зигурду Торрсону, и тот его именовал по-своему, только я не знаю как. Сначала я думал, что Ульфбертом, потому как это странное имя было выгравировано крупными буквами на лезвии. Выглядело оно вот так:

†VLFBERH†T

Но Финан, друг моего отца, объяснил, что Ульфбертом звали франкского кузнеца, выковавшего меч, и что этот мастер делал лучшие и самые дорогие клинки во всем христианском мире. Да и само оружие было христианским, ведь Ульфберт поставил кресты в начале и внутри своего имени. Я спросил у Финана, как найти Ульфберта и заказать ему еще такие мечи, но ирландец ответил, что мастер-волшебник работает в тайне. Закроет какой-нибудь кузнец свою кузницу на ночь, а наутро возвращается и обнаруживает, что там похозяйничал Ульфберт и оставил клинок, выкованный в пламени ада и закаленный в драконьей крови. Я назвал его Клюв Ворона, потому как на знамени Зигурда был изображен ворон. Именно этот меч держал Зигурд, когда сражался со мной, а мой сакс вспорол ему брюхо. Я хорошо запомнил тот удар: и как поддалась вдруг добротная кольчуга, и выражение глаз ярла, когда он понял, что умирает, и восторг, с которым я потянул сакс вбок, потроша врага. Случилось это годом ранее в битве при Теотанхеле, когда мы выманили данов из сердца Мерсии. В той самой битве, где отец сразил Кнута Ранулфсона, но сам был ранен мечом Кнута, Ледяной Злостью.
Клюв Ворона был хорошим мечом, наверное даже лучше Вздоха Змея, клинка моего отца. Лезвие у него было длинное, но легкое, и другие клинки ломались при встрече с его остротой. Это был меч воина, и в тот день, когда мы ждали на поросшем лесом склоне над долиной с быстро бегущим ручьем, он висел у меня на боку. Помимо Клюва Ворона, при мне был мой сакс Аттор. Аттор означает «яд». Это короткий меч, удобный для работы в тесном строю «стены щитов». Он жалит, и именно его укус убил Зигурда. Еще я держал круглый щит с нарисованной на нем волчьей мордой, эмблемой нашего рода. На гребне моего шлема тоже красовалась голова волка, поверх камзола из кожи струилась франкская кольчуга, а все это укрывал плащ из медвежьей шкуры. Я – Утред Утредсон, законный владелец Беббанбурга, и я волновался в тот день.
За мной шел военный отряд. Мне исполнился всего двадцать один, и некоторые из воинов у меня за спиной были вдвое старше меня и во много раз опытнее, но я был сыном Утреда, лорда, и потому командовал. Большинство из наших держались в глубине чащи, рядом со мной располагались только Редвальд и Ситрик. Оба были зрелые воины, и их послали давать мне советы или, точнее, удерживать от опрометчивых поступков. Ситрика я знал с колыбели, отец доверял ему, тогда как Редвальд состоял на службе у леди Этельфлэд.
– Может, они и не придут, – пробормотал Редвальд.
Это был надежный парень, бдительный и осторожный, и я подозревал, что ему хотелось избежать боя.
– Придут, – буркнул Ситрик.
И они пришли – спешащий с севера отряд конных со щитами, копьями, секирами и мечами. Норманны. Я склонился в седле, стараясь пересчитать всадников, рысивших вдоль потока. Три судовые команды? Не меньше сотни воинов, и среди них Хаки Гримсон. По крайней мере, знамя его корабля было здесь.
– Сто двадцать, – объявил Ситрик.
– Больше, – отозвался Редвальд.
– Сто двадцать, – спокойно стоял на своем Ситрик.
Сто двадцать конников в погоне за шестьюдесятью пятью, миновавшими долину несколько минут назад. Сто двадцать воинов под штандартом Хаки Гримсона. Изначально на штандарте был изображен красный корабль среди белого моря, но красная краска выцвела до коричневой и местами поплыла, так что казалось, будто корабль с высокими штевнями истекает кровью. Знаменосец скакал за верзилой на могучей вороной лошади, и я предположил, что верзила и есть Хаки. То был норманн, осевший в Ирландии, а оттуда перебравшийся в Британию. Он занял землю к северу от реки Мэрс и решил обогатиться набегами на юг, на Мерсию. Ярл брал рабов, скот, добро, даже подступил к римским стенам Сестера, хотя гарнизон леди Этельфлэд без труда отразил атаку. Короче говоря, Хаки всем встал поперек горла, вот почему мы находились к северу от Мэрса, прятались среди голых деревьев и наблюдали, как его шайка идет на рысях на юг по прихваченной морозцем тропе вдоль ручья.
– Нам следует… – начал Редвальд.
– Рано, – оборвал я его и коснулся Клюва Ворона: проверил, легко ли выходит он из ножен.
– Рано, – согласился Ситрик.
– Годрик! – позвал я, и мой слуга, двенадцатилетний парнишка Годрик Гриндансон, сорвался с места, где ждали остальные воины. – Копье!
– Господин! – откликнулся он, вручая мне девятифутовое ясеневое древко с тяжелым железным острием.
– Ты скачешь позади нас, – велел я Годрику. – На изрядном расстоянии. Рог при тебе?
– Да, господин. – Он приподнял рог, показывая мне.
Звук рога должен был призвать на помощь шестьдесят пять всадников, если что-то пойдет не так. Однако я сомневался, что от них будет большой прок, если свирепые конники Хаки накинутся на мой крошечный отряд.
– Если они спешатся, – обратился к парнишке Ситрик, – ты поможешь угнать их лошадей.
– Я должен оставаться при… – начал было Годрик, явно намекая на свое место рядом со мной и тем самым на участие в бою, но Ситрик ударил его по лицу тыльной стороной ладони.
– Поможешь угнать лошадей! – отрезал Ситрик.
– Да, господин.
Из разбитой губы мальчика сочилась кровь.
Ситрик выдвинул меч из ножен. Подростком он и сам состоял слугой при моем отце и наверняка сгорал от нетерпения сражаться бок о бок со взрослыми, однако нет для мальчишки более короткого пути к смерти, чем оказаться в схватке с закаленными в бою норманнами.
– Мы готовы?
Ситрик согласно кивнул мне.
– Идем и перебьем ублюдков! – рыкнул я.
Шайка Хаки повернула на запад и скрылась из глаз. Она следовала вдоль ручья, впадавшему в приток Мэрса милях в двух от того места, где долина резко поворачивала к западу. В месте слияния двух потоков имелся невысокий холм, скорее, продолговатое, поросшее травой возвышение, похожее на курганы, которые древние оставили по всей стране. Именно тут Хаки предстояло умереть или потерпеть поражение, что в итоге означало одно и то же.
Пришпорив коней, мы спустились с холма, хотя я не гнал, чтобы кто-нибудь из людей Хаки, оглянувшись, не заметил нас. Мы достигли ручья и повернули к югу. Ехали неспешно, на деле я даже придержал отряд, выслав Ситрика вперед в качестве разведчика. Я видел, как он спешился и подыскал место, с которого мог обозревать западную сторону. Ситрик присел и вскинул руку, предупреждая нас, и лишь некоторое время спустя бегом вернулся к лошади и махнул нам. Когда мы подъехали, он ухмылялся.
– Норманны остановились чуть дальше в долине, – сообщил разведчик, шепелявя, поскольку в битве при Теотанхеле копье дана вышибло ему передние зубы. – И навесили на руку щиты.
Когда всадники скакали мимо нас, их щиты болтались за спиной, но в устье долины Хаки определенно ожидал неприятностей, поэтому заблаговременно изготовился к бою. Да и наши щиты уже висели у нас на руках.
– Они спешатся, когда достигнут конца долины, – заметил я.
– И построят «стену щитов», – добавил Ситрик.
– Так что спешить некуда, – закончил я его мысль и усмехнулся.
– Норманны могут поторопиться, – предположил Редвальд. Он боялся, что драка начнется без нас.
– Шестьдесят пять саксов поджидают их, – сказал я, мотнув головой. – Людей у Хаки больше, но он все равно будет осторожничать.
У норманна окажется почти двойной перевес над противостоящими ему саксами, но саксы эти занимают позицию на холме и уже приготовили «стену щитов». Хаки придется спешить отряд на изрядном расстоянии, чтобы не подвергнуться атаке в момент, пока он строит свою «стену». Только закончив ее и отведя в безопасное место коней, ярл сможет двинуться вперед, и продвижение его будет медленным. Требуется недюжинная отвага, чтобы сражаться в «стене щитов», когда ты ощущаешь дыхание противника, а клинки рубят и колют. Хаки будет наступать неспешно, полагаясь на численный перевес, и осторожно, на случай если саксы устроили западню. Ярл не может позволить себе терять людей. Даже считая, что победа в схватке у него в руках, он все равно не утратит бдительности.
Ирландские норманны валом обрушились на Британию. Финан, соратник моего отца, говорит, что ирландские племена выказали себя слишком упорным неприятелем и прижали северян к восточному побережью Ирландии. По эту же сторону моря отрезок к северу от Мэрса и к югу от шотландских границ представлял собой дикие, неукрощенные земли, потому корабли викингов рассекали волны, доставляя поселенцев в долины Кумбраланда. Формально Кумбраланд принадлежал Нортумбрии, но король данов в Эофервике встречал пришельцев с распростертыми объятиями. Данов страшило растущее могущество саксов, а ирландские норманны, эти свирепые бойцы, могли помочь в обороне принадлежащей данам страны. Хаки был всего лишь последним из прибывших и собирался разжиться за счет Мерсии, и вот почему нас отрядили уничтожить его.
– Помните! – обратился я к своим. – Выжить из них должен только один!
Всегда оставляй одного в живых, советовал мне отец. Пусть этот единственный несет в родные края пугающие вести. Я подозревал, впрочем, что все мужчины Хаки здесь и уцелевшему предстоит сообщить весть о поражении лишь вдовам и сиротам. Священники учат нас любить своих врагов, но не выказывать к ним жалости, да Хаки оной и не заслуживал. Он совершил набег на окрестности Сестера. Тамошний гарнизон, достаточный для обороны стен, но слишком слабый, чтобы одновременно выслать ударный отряд за Мэрс, запросил подкрепления. Подкрепление пришло в нашем лице, и вот теперь мы скакали на запад вдоль ручья, который становился шире, но мельче и уже не спешил, перекатываясь через камни. Невысокий ольшаник стал гуще, голые ветви деревьев склонялись к востоку под напором постоянно дующего со стороны моря ветра. Мы миновали сожженную ферму, от которой не осталось ничего, кроме обугленных камней очага. Это было самое южное из владений Хаки и первое, на которое мы напали. За две недели, прошедшие после нашего прихода к Сестеру, мы спалили с дюжину его поселений, угнали десятки голов скота, перебили немало мужчин, а детей захватили в рабство. Теперь ярл воображал, что загнал нас в ловушку.
От размашистого хода скакуна висевший у меня на шее тяжелый золотой крест бился о грудь. Я посмотрел на юг, где солнце неярким серебристым диском просвечивало сквозь затянувшую небо пелену, и вознес про себя молитву Одину. Я наполовину язычник, может быть меньше чем наполовину, но известно, что даже мой отец обращался подчас к христианскому Богу. «Богов много, – частенько говаривал мне он. – Никогда не знаешь, какой из них не дремлет, потому молись всем».
Вот я и молился Одину. «Я одной с тобой крови, – твердил я, – поэтому защити меня!» Бог сошел на землю и переспал со смертной девушкой, но это случилось задолго до того, как наш народ перебрался через море, чтобы захватить Британию. «Не спал он с девчонкой, – звучал у меня в ушах под стук копыт язвительный голос отца. – Он здорово трахнул ее, а от такого не уснешь». Меня всегда удивляло, почему боги не спускаются больше на землю. Это сильно укрепило бы веру в них.
– Не так быстро! – воскликнул Ситрик.
Я выбросил из головы богов, развлекающихся с девушками, и увидел, как трое из наших юнцов вырвались вперед.
– Придержи! – рявкнул Ситрик, потом усмехнулся мне: – Уже близко, господин.
– Надо бы выслать разведчика, – посоветовал Редвальд.
– Еще довольно далеко, – ответил я. – Вперед!
Я знал, что Хаки спешится, чтобы атаковать поджидающую его «стену щитов». Кони на ощетинившийся копьями строй не пойдут, отпрянут, поэтому воинам ярла придется в пешем строю напасть на саксов, расположившихся на пологой возвышенности. Но мы-то ударим ему в тыл, и тут лошади не испугаются, потому как сзади «стена щитов» вовсе не такая неприступная. Передняя шеренга – это сомкнутые щиты и сверкающее оружие, задняя шеренга – место, откуда начинается паника.
Мы забрали немного к северу, огибая выступ холма, и увидели их. Косые лучи солнца, пробившиеся сквозь брешь в пелене облаков, освещали христианские знамена на вершине и играли на обнаженных клинках. Шестьдесят пять человек, всего шестьдесят пять: тесно сбитая стена в две шеренги на гребне возвышенности, под сенью полотнищ с крестами. Между ними и нами находилась «стена щитов» Хаки, не закончившая пока построение, а еще чуть ближе к нам и правее переминались лошади под охраной мальчишек.
– Редвальд! – бросил я. – Отряди троих угнать табун!
– Да, господин, – кивнул он.
– Годрик, ты идешь с ними! – велел я слуге, затем перехватил тяжелое ясеневое древко копья.
Норманны до сих пор не заметили нас. Все, что они видели, – это шайка мерсийцев, вторгшихся вглубь территории Хаки. Северяне гнались за наглецами и собирались перебить всех до единого, но вскоре им предстоит узнать, что их самих заманили в ловушку.
– Руби их! – рявкнул я и ударил коня шпорами.
Руби их. Вот о чем слагают песни поэты. Вечерами в усадьбах, когда дым очага густо стелется под балками, рога полны элем, а арфист рвет струны, звучат песни о битвах. Это сказы о нашей семье, о нашем народе, о том, как мы помним прошлое. Поэт у нас называется скопом, а скоп – это человек, который умеет придавать форму вещам. Поэт придает форму минувшему, и так мы помним о доблести наших предков, о том, как они добывали нам землю, женщин, скот и славу. Норвежцы не сложат песен о Хаки, потому что это будет сакская песнь о нашей победе.
И мы пошли в атаку. Копье в руке, щит прижат к туловищу, Хердинг, мой конь, этот отважный скакун, молотит землю тяжелыми копытами. Справа и слева от меня летят галопом лошади, вперед выставлены острия, пар вырывается из конских ноздрей. Враг в изумлении оборачивается, и воины в задних шеренгах «стены щитов» не знают, что делать. Кто-то бежит к коням, другие пытаются выстроить стену, обращенную к нам. Я вижу бреши и понимаю, что норманны уже покойники. Позади них саксы садятся в седла, но начать бойню предстоит нам.
И мы начали.
Я нацелился на высокого чернобородого мужчину в дорогой кольчуге и шлеме с плюмажем из орлиных перьев. Он орал, видимо призывая своих сомкнуть щиты с его щитом, на котором был изображен орел с распростертыми крыльями. Потом бородатый перехватил мой взгляд, прочитал в нем свою судьбу, укрылся за орлиным щитом и занес меч. Я понял, что норманн собирается ударить Хердинга в надежде ослепить его или выбить зубы. Всегда бей в коня, а не во всадника. Нанеси коню рану или убей, и всадник превратится в добычу. «Стена щитов» рассыпа́лась, распадалась в страхе. Командиры пытались остановить беглецов. Я изготовил копье, потом тронул Хердинга левым коленом, и он обогнул чернобородого, который взмахнул оружием. Меч скользнул по груди Хердинга, нанеся глубокий порез, из которого полилась кровь, но то был не смертоносный удар, не валящая с ног рана. Мое копье пробило щит врага, разметав в щепы ивовые доски, и погрузилось в кольчугу. Я ощутил, как острие проламывает грудную клетку, выпустил древко, выхватил Клюв Ворона и развернул жеребца, чтобы рубануть по хребту другого противника. Выкованный колдуном клинок рассек кольчугу, словно та была из древесной коры. Хердинг вклинился между двумя воинами, повалив обоих наземь. Мы снова развернулись, а поле боя вокруг представляло собой хаос, полный перепуганных пехотинцев, которых догоняли и резали всадники. С холма примчались еще конные, и весь наш отряд кричал и убивал, а наверху реяли наши флаги.
– Мереваль! – взметнулся высокий крик. – Останови лошадей!
Горстка норманнов успела добежать до коней, но Мереваль – закаленный воин, разберется с ними. Хаки был все еще жив, его окружали тридцать или сорок дружинников, образовавших кольцо щитов вокруг господина. Этим людям оставалось стоять и смотреть, как режут их товарищей. Но гибли и наши. Я заметил трех лошадей с пустыми седлами и одну умирающую, которая молотила копытами, лежа в луже крови. Я повернул туда и срубил человека, с трудом поднявшегося на ноги. Он был оглушен, и я оглушил его еще сильнее, угодив мечом по шлему и снова сбив с ног. Слева от меня взревел норманн, вскинув двуручную секиру. Хердинг, гибкий как кошка, увернулся, и топор лишь скользнул по моему щиту. Мы с конем развернулись, снова полоснул Клюв Ворона, и брызнула кровь. Я орал в возбуждении, выкрикивал свое имя, чтобы мертвые знали, кто отправил их в ад.
Я дал шпоры, держа меч низко и высматривая белую кобылу по кличке Гаст. Она обнаружилась шагах в пятидесяти или шестидесяти. Ее наездник, с клинком в руке, спешил к остаткам отряда Хаки, но три другие лошади преградили Гаст тропу, заставив свернуть. Потом я забыл про Гаст – противник обрушил на меня меч. Норманн потерял шлем, половина его лица была залита кровью. Она сочилась также из раны на поясе, но лицо его было суровым, закаленным в битвах, а удар сопровождался могучим боевым кличем. Я выбросил навстречу Клюв Ворона, и клинок врага разломился пополам, причем верхний конец вонзился в луку моего седла и застрял в ней. Нижняя половина распорола мой правый сапог. Противник пошатнулся, а у меня по ноге заструилась кровь. Я опустил Клюв Ворона, дробя ему череп, и поехал дальше. На глаза мне попался спешившийся Гербрухт, который кромсал секирой мертвого или почти мертвого северянина. Он уже выпотрошил несчастного, а теперь явно намеревался отделить кости от плоти и яростно вскрикивал, круша тяжелым лезвием мешанину из мяса, крови, рваной кольчуги и расщепленных костей, втаптывая все это в траву.
– Что ты делаешь?! – рявкнул я.
– Он меня жирным обозвал! – крикнул в ответ фриз, присоединившийся к нашей дружине этой зимой. – Этот ублюдок назвал меня жирным!
– Ты и есть жирный, – совершенно справедливо заметил я.
Живот у Гербрухта был как у борова, ноги толщиной с дерево, а под щетиной прятался тройной подбородок, но при этом он обладал жуткой силищей. Ужасный противник на поле боя и надежный сосед в «стене щитов».
– Теперь уже больше не обзовет! – фыркнул фриз и погрузил секиру в череп покойника, расколов лицевую часть и обнажив мозг. – Тощий мерзавец!
– Ты чересчур много ешь, – сказал я.
– Я постоянно голоден, вот и ем.
Я развернул коня и увидел, что бой закончился. Хаки и его щитоносцы еще сражались, но были окружены и слишком малочисленны. Саксы спешивались, чтобы добить раненых и снять с убитых кольчуги, оружие, золото и серебро. Как и все северяне, эти воины носили браслеты, доказывающие их подвиги. Все добытые браслеты, а также фибулы, накладки с ножен и шейные цепи мы сваливали на изрезанный мечом, заляпанный кровью плащ. Я надел браслет, снятый с трупа чернобородого, на левую руку, добавив к прочим. Он был из золота, с угловатыми письменами, какие в ходу у норманнов.
Ситрик ухмылялся.
– Единственный уцелевший, господин, – сообщил он, указывая на перепуганного парня, почти уже мужчину.
Я кивнул:
– Подойдет. Отруби ему правую руку и дай коня. И пусть уезжает.
Хаки наблюдал за нами. Я подъехал к уцелевшим норманнам поближе и уставился на ярла. Это был коренастый мужчина со шрамом на лице и каштановой бородой. Он потерял в схватке шлем, и на косматых волосах темнела кровь. Уши у него оттопыривались, как ручки у кувшина. Он с вызовом смотрел на меня. На покрытой кольчугой груди висел золотой молот Тора. Вокруг ярла я насчитал двадцать семь бойцов. Они образовали тесный круг, выставив щиты.
– Стань христианином, – обратился я к нему по-датски. – И быть может, останешься жить.
Хаки меня понял, хотя едва ли владел этим языком. Он рассмеялся в ответ на мое предложение, потом сплюнул. Я и сам не был уверен, говорю ли правду, хотя нередко врагов щадили, если они соглашались креститься. Решающее слово принадлежало не мне, а человеку на высокой белой кобыле по кличке Гаст. Я повернулся к кольцу всадников, окружавших северян. Всадник на белой лошади посмотрел сквозь меня:
– Хаки брать живым, остальных убить.
Это не заняло много времени. Большинство из храбрейших норманнов уже полегло, и при Хаки находилась лишь горстка опытных воинов, остальные были слишком юны. Многие из них кричали, что готовы сдаться, но их рубили. Я наблюдал. Атаку возглавлял Мереваль, добрый дружинник, ушедший от Этельреда на службу к Этельфлэд. Именно Мереваль вытащил Хаки из кровавой кучи, отобрал у него меч и щит и заставил встать на колени перед белой лошадью.
Хаки поднял глаза. Солнце низко стояло на западе, за спиной у всадника Гаст, и слепило ярла, но тот ощущал ненависть и презрение, которые изливаются на него. Он двинул головой так, чтобы та оказалась в тени конника, и теперь, вероятно, видел франкскую кольчугу, отполированную песком так, что кольца горели, будто сделанные из серебра. Видел белый шерстяной плащ, окаймленный шелковистым зимним мехом горностая. Видел высокие сапоги с белой шнуровкой, длинные ножны, окованные серебром. А если бы дерзнул посмотреть выше, наткнулся бы на холодные голубые глаза на суровом лице, обрамленном золотистыми волосами, выбивающимися из-под отполированного под стать кольчуге шлема. Вокруг шлема шла серебряная полоса, а гребень венчал серебряный крест.
– Снимите с него кольчугу, – распорядился всадник в белом на белой лошади.
– Да, госпожа, – отозвался Мереваль.
То была леди Этельфлэд, дочь Альфреда, бывшего некогда королем Уэссекса. Она была замужем за Этельредом, повелителем Мерсии, но все в Уэссексе и Мерсии знали, что уже много лет ее любовником является мой отец. Это Этельфлэд привела свою дружину на север, на подмогу гарнизону Сестера, и именно Этельфлэд измыслила ловушку, в результате которой Хаки стоял теперь на коленях перед ее конем.
– Ты выказал себя молодцом, – почти нехотя бросила она мне.
– Спасибо, госпожа.
– Доставишь его на юг, – велела она, кивнув на Хаки. – Он умрет в Глевекестре.
Мне такое решение показалось странным. Почему не прикончить его здесь, на пожухлой после зимы траве?
– Ты не вернешься на юг, моя госпожа? – осведомился я.
Было ясно, что она сочла вопрос дерзким, но все же ответила:
– У меня тут много дел. Его повезешь ты. – Рука в перчатке вскинулась, прервав мою попытку развернуться. – Постарайся прибыть на место до наступления Дня святого Кутберта. Слышишь?
Я поклонился. Затем мы связали Хаки руки за спиной, усадили на лошадь поплоше и отправились в Сестер, хотя и не успевали добраться туда до наступления темноты. Трупы норманнов мы бросили на поле боя, на корм воронам, но своих убитых, которых оказалось пятеро, забрали с собой. Забрали захваченное знамя Хаки и всех коней неприятеля, навьючив их добытым оружием, кольчугами, одеждой и щитами.
Мы возвращались победителями под штандартом Этельреда с изображением белой лошади, стягом святого Освальда и причудливым флагом Этельфлэд с белым гусем, держащим меч и крест. Гусь являлся символом Вербурх, святой, чудесным образом избавившей ниву от разоряющих ее гусей, хотя я и не мог понять, почему поступок, который способна совершить любая десятилетняя девчонка с громким голосом, сочли чудом. Даже колченогая собака могла прогнать птиц с поля, но я никогда не дерзал высказывать свое мнение при Этельфлэд, глубоко почитавшей внушившую гусям страх святую.
Сестерскую крепость возвели римляне, поэтому укрепления ее были из камня – не как у бургов, что строим мы, саксы, со стенами из земли и бревен. Въезд в город защищали ворота и надвратная боевая площадка, а толстые стены крепости образовывали освещенный факелами туннель. Миновав его, мы оказались на главной улице, которая прямо, как стрела, шла между высокими каменными зданиями. Стук копыт эхом отражался от стен домов, потом в честь возвращения Этельфлэд зазвонили колокола церкви Святого Петра.
Прежде чем собраться в главном доме, расположенном в центре Сестера, Этельфлэд с большинством дружинников отправилась в храм, вознести благодарение за победу. Мы с Ситриком поместили Хаки в крошечную каменную хижину, оставив руки связанными на ночь.
– У меня есть золото, – сказал ярл на датском.
– У тебя есть солома для подстилки и моча вместо эля, – ответил Ситрик, после чего мы заперли дверь и оставили двоих парней сторожить пленника.
– Выходит, едем в Глевекестр? – спросил меня Ситрик.
– Так она сказала.
– Ты должен быть доволен.
– Я?
– Та рыженькая из «Снопа»! – Мой спутник расплылся в щербатой ухмылке.
– Одна из многих, Ситрик! – беззаботно воскликнул я. – Одна из многих!
– И та девчонка с фермы близ Сирренкастра, – добавил он.
– Она вдова, – заявил я настолько серьезно, насколько сумел. – А как мне известно, наш христианский долг – защищать вдов.
– Ты это защитой называешь? – расхохотался Ситрик. – Жениться на ней собираешься?
– Нет, конечно. Женюсь я на землях.
– Под венец тебе надо. Сколько тебе лет?
– Двадцать один, кажется.
– Значит, давно уже пора было жениться, – бросил он. – Как насчет Эльфинн?
– А что с ней?
– Славная кобылка, – хмыкнул Ситрик. – И осмелюсь предположить, скакать умеет будь здоров.
С этими словами он толкнул тяжелую дверь, и мы вошли в большой зал. Он освещался сальными свечами и жарким пламенем, пылающим в каменном очаге грубой работы, устроенном в римском полу. Столов для воинов гарнизона и тех, которых привела на север Этельфлэд, не хватало, так что часть сидела на корточках, но мне отвели место за высоким столом рядом с Этельфлэд. По бокам от нее восседали двое священников, один из которых, прежде чем мы приступили к трапезе, прочитал длинную молитву на латыни.
Этельфлэд я побаивался. Лицо у нее суровое, хотя люди говорили, что в молодости она была красавицей. В том, девятьсот одиннадцатом году ей было лет сорок, если не больше, и в золотых волосах появились седые пряди. От холодного и задумчивого взгляда удивительно синих глаз дрожь пробегала даже у самых отважных из мужчин. Словно она читала твои мысли и презирала их. Не я один страшился Этельфлэд. Ее собственная дочь Эльфинн и та сторонилась матери. Мне нравилась Эльфинн, вечная хохотушка и озорница. Она была моложе меня, мы росли вместе, и многие полагали, что нам следует пожениться. Не знаю, считала ли Этельфлэд это хорошей идеей. Она вроде как недолюбливала меня, хотя дочь Альфреда питала это чувство к большинству людей. Вопреки холодности в Мерсии ее обожали. Этельреда все принимали как правителя Мерсии, но любил народ ненавистную ему жену.
– Глевекестр… – обратилась она ко мне.
– Да, госпожа.
– Заберешь с собой добычу. Всю. Используй повозки. И возьми пленников.
– Да, госпожа.
Большинство пленных составляли дети, захваченные в имениях Хаки в первые дни нашего набега. Их предстояло продать в рабство.
– Ты должен успеть до Дня святого Кутберта, – повторила Этельфлэд приказ. – Понял?
– До Дня святого Кутберта, – покорно подтвердил я.
Она устремила на меня долгий, пристальный взгляд. Священники у нее по бокам тоже пялились на меня, и тоже враждебно.
– И ты заберешь Хаки, – продолжила правительница.
– Хаки тоже, – согласился я.
– И повесишь его перед усадьбой моего мужа.
– Проделай это медленно, – добавил один из священников. Существует два способа вздернуть человека: быстрый и медленный, мучительный.
– Да, отец, – кивнул я.
– Но сначала покажи его людям, – распорядилась Этельфлэд.
– Хорошо, госпожа, разумеется, – ответил я, но потом замялся.
– Что такое? – Она заметила мою нерешительность.
– Госпожа, народ захочет знать, почему ты задержалась здесь.
Она вскинулась, второй священник нахмурил лоб.
– Это не их дело… – начал он.
Этельфлэд знаком велела ему замолчать.
– Множество норманнов покидает Ирландию, – осторожно промолвила правительница. – И намеревается осесть тут. Их следует остановить.
– Разгром Хаки вселит в них страх, – напомнил я.
Она пропустила мою неуклюжую лесть мимо ушей.
– Сестер не дает им воспользоваться рекой Ди, – продолжила Этельфлэд. – Но Мэрс открыт. Я хочу построить бург на его берегу.
– Удачная мысль, госпожа, – пробормотал я и удостоился взора, полного такого презрения, что залился краской.
Взмахом руки она отпустила меня, и я вернулся к жаркому из баранины. Я наблюдал за Этельфлэд краем глаза, видел твердую линию челюсти, желчно сжатые губы и задавал себе вопрос: как, во имя Господне, удалось ей привлечь моего отца и заставить людей боготворить ее?
Ну да ладно – завтра я буду далеко от нее.

* * *

– Люди следуют за ней, потому что, не считая твоего отца, она единственная, кто хочет сражаться, – растолковывал мне Ситрик.
Мы ехали на юг по дороге, которая стала мне привычной за последние годы. Дорога проходила по границе Мерсии и Уэльса, служившей постоянным источником раздора между валлийскими государствами и мерсийцами. Валлийцы, разумеется, были нашими врагами, но они тоже являлись христианами, и нам никогда не удалось бы победить при Теотанхеле без помощи валлийских единоверцев. Временами они сражались за Христа, как это было при Теотанхеле, но столь же часто брались за оружие ради добычи, угоняя в свои горные долины скот и рабов. Результатом этих постоянных набегов стали выстроенные вдоль всей дороги бурги – укрепленные города, где народ искал убежища в случае появления неприятеля и откуда гарнизон мог нанести ответный удар.
Со мной ехали тридцать шесть дружинников и Годрик, мой слуга. Четверо воинов рассыпались дозором впереди, осматривая путь на предмет засады, остальные охраняли Хаки и две повозки, груженные добром. Еще мы стерегли восемнадцать детей, предназначенных для продажи на невольничьих рынках, но Этельфлэд настаивала, чтобы сначала мы показали их народу в Глевекестре.
– Зрелище хочет устроить, – сказал мне Ситрик.
– Верно! – согласился отец Фраомар. – Так мы покажем жителям Глевекестра, что одержали победу над отвергающими Христа.
Фраомар был одним из карманных попов Этельфлэд – человек еще молодой, ревностный и рьяный.
– Продадим это вот, – кивнул он в сторону катящейся перед нами повозки с доспехами и оружием, – и пустим деньги на новый бург, хвала Господу.
– Хвала Господу, – покорно подхватил я.
Деньги – головная боль Этельфлэд. Для строительства нового бурга, охраняющего Мэрс, требовались деньги, а их постоянно не хватало. Рента с земли, подати с торговцев и пошлины шли в доход ее мужу, а Этельред терпеть не мог Этельфлэд. Ее любили в Мерсии, но серебром распоряжался Этельред, и никто не хотел ссориться с ним. Даже сейчас, когда он лежал на одре болезни в Глевекестре, ему приносили клятвы верности. Только самые отважные и богатые, рискуя вызвать его гнев, давали Этельфлэд воинов и серебро.
Этельред умирал. В битве при Теотанхеле ему достался удар копьем в тыльную часть головы. Острие пробило шлем и проломило череп. Никто не ждал, что Этельред выкарабкается, но он выжил, хотя, если верить слухам, был едва ли лучше мертвого: бесновался как сумасшедший, брызгал слюной и дергался, а подчас выл, как пойманный волк. Вся Мерсия ждала его смерти, и вся Мерсия гадала, что последует за ней. На эту тему не говорили, по крайней мере открыто, но втайне шушукались только об этом.
И вот, к моему удивлению, отец Фраомар поднял ее в первый же вечер. Обремененные повозками и пленниками, двигались мы медленно. На ночевку остановились на ферме близ Вестуна, в недавно обжитой части Мерсии, ставшей безопасной благодаря бургу в Сестере. Ферма некогда принадлежала дану, но теперь там поселился одноглазый мерсиец с женой, четырьмя сыновьями и шестью рабами. Дом его представлял собой хибару из земли, дерева и соломы, скот ютился в убогом загоне из дырявого плетня, зато всю усадьбу окружал добротный частокол из дубовых бревен.
– Валлийцы всегда поблизости, – объяснил хозяин наличие дорогого укрепления.
– Ты не сможешь оборонять его с шестью рабами, – заметил я.
– Соседи подойдут, – пояснил он.
– И строить они помогали?
– Да.
Мы связали Хаки лодыжки, проверили, крепко ли затянуты узлы на запястьях, потом примотали его к брошенному близ навозной кучи плугу. Толпу из восемнадцати ребятишек загнали в дом, оставив двоих караулить эту ораву, прочие же разместились как могли на усеянном коровьими лепешками дворе. Разожгли костер. Гербрухт ел от души, набивая пузо размером с бочонок, а Редбад, еще один фриз, наигрывал на свирели песни. Печальные мелодии наполняли ночь грустью. Искры взлетали к небу. Немного ранее прошел дождь, но теперь облака снесло и показались звезды. Я заметил, что некоторые искры падают на крышу хибары, и встревожился, как бы кровля не занялась, но покрытая мхом солома насквозь пропиталась влагой, и искры быстро гасли.
– Нуннаминстер, – произнес вдруг отец Фраомар.
– Нуннаминстер? – переспросил я удивленно.
Священник тоже наблюдал, как блуждающие огоньки меркнут и умирают на крыше.
– Это монастырь в Винтанкестере, где почила госпожа Эльсвит, – пояснил он, хотя мне это мало помогло.
– Жена короля Альфреда?
– Да упокоит Господь ее душу, – пробормотал поп и перекрестился. – После смерти государя она выстроила монастырь.
– И что с того? – по-прежнему недоумевая, спросил я.
– Часть обители сгорела после ее смерти, – продолжил Фраомар. – Это случилось по вине искр, попавших на соломенную крышу.
– Здешняя кровля слишком сырая, – возразил я, кивнув в сторону дома.
– Разумеется. – Священник смотрел, как огоньки ложатся на солому. – В народе болтают, что тот пожар был местью дьявола. – Он снова осенил себя крестом. – Госпожа Эльсвит очень благочестива, потому и спаслась.
– Отец рассказывал, что это была сварливая ведьма, – осмелился ввернуть я.
Отец Фраомар нахмурился, потом смягчился:
– Упокой Господь ее душу. – Он сухо улыбнулся. – Я слыхал, что уживаться с этой женщиной было непросто.
– А с какой легко? – вклинился в разговор Ситрик.
– Госпожа Этельфлэд не согласится, – мягко продолжил Фраомар.
Я замялся, потому как мы коснулись опасной темы.
– На что не согласится? – уточнил я наконец.
– Уйти в монастырь.
– Это обязательно?
– А как иначе? – уныло отозвался Фраомар. – Муж умирает, она становится вдовой, причем вдовой с имуществом и властью. Люди выступят против нового брака – ее супруг получил бы слишком много власти и силы. Кроме того… – Тут священник осекся.
– Что – кроме? – негромко вмешался Ситрик.
– Господин Этельред, да спасет его Господь, оставил завещание.
– И в этом завещании сказано, что его жена должна уйти в монастырь? – процедил я.
– Что еще ей делать? – Фраомар пожал плечами. – Таков обычай.
– Не могу представить ее в роли монахини, – заметил я.
– О, это святая женщина, добрая! – с жаром воскликнул поп, потом вспомнил, что она повинна в прелюбодействе. – Не совершенная, конечно, но кто из нас без изъяна? Все мы грешны.
– А как же ее дочь, Эльфинн? – вырвалось у меня.
– Э, глупая девчонка, – отмахнулся Фраомар.
– Но если кто-то женится на ней… – начал я, но был прерван.
– Эльфинн – женщина! Она не вправе унаследовать власть отца! – Священник рассмеялся от одной мысли об этом. – Нет, для Эльфинн лучше всего выйти замуж за иноземца. Уехать куда подальше. Быть может, стать женой какого-нибудь франкского лорда? Или присоединиться к матери в стенах обители.
Разговор принял опасный оборот, потому как никто не знал наверняка, что произойдет после смерти Этельреда, а кончина его определенно скоро наступит. Короля в Мерсии не было, но и в качестве мерсийского лорда Этельред имел практически королевскую власть. Ему, конечно, хотелось зваться королем, но отстоять собственные границы он мог только при помощи западных саксов, а те не желали наличия в Мерсии независимого государя, а точнее, предпочли бы видеть на ее троне своего собственного короля. Да, хотя Мерсия и Уэссекс являлись союзниками, особой приязни между ними не наблюдалось. Мерсийцы гордились прошлым, а теперь стали вассальным государством, и стоит Эдуарду Уэссекскому заявить права на Мерсию, будет бунт. Никто не знал, что нас ждет и кого поддерживать. Принести клятву верности Уэссексу или одному из мерсийских олдерменов?
– Какая жалость, что у Этельреда нет наследника, – пробормотал отец Фраомар.
– Законного наследника, – уточнил я, и, к моему удивлению, священник рассмеялся.
– Законного, – согласился он, затем перекрестился и добавил благочестиво: – Господь все устроит.
На следующее утро небо затянули грозовые тучи, наползшие с валлийских гор. Ближе к полудню начался дождь и поливал все время, пока мы медленно тащились к югу. Дорогу, которой мы следовали, построили римляне, и всякий раз мы останавливались на ночлег на развалинах римских фортов. Шайки грабителей-валлийцев не попадались, а битва при Теотанхеле гарантировала то, что никакие даны не осмелятся сунуть нос так далеко на юг.
Дождь и пленники замедлили наше продвижение, но в итоге мы добрались до Глевекестра, столицы Мерсии. Прибыли за два дня до праздника святого Кутберта, но, лишь оказавшись в городе, я понял, почему Этельфлэд придавала этой дате такое значение. Отец Фраомар поспешил вперед с вестью о нашем приезде. Нас встретил звон колоколов, а у ворот собралась небольшая толпа. Я велел развернуть знамена: мою собственную волчью голову, стяг святого Освальда, белую лошадь Этельреда и гуся Этельфлэд. Штандарт Хаки тащил мой слуга Годрик, волоча его по грязи. Нашу небольшую процессию возглавляла повозка с добычей, за ней шли дети-пленники, следом плелся Хаки, привязанный к хвосту лошади Годрика. Вторая повозка замыкала строй, а мои воины ехали по обе стороны от колонны. Зрелище не самое впечатляющее. После Теотанхеля мы провезли по улицам города двадцать с лишним возов с добычей, множество пленников, захваченных лошадей и дюжину вражеских флагов. Но даже столь незначительная процессия дала жителям Глевекестра повод порадоваться, и нас чествовали всю дорогу от северных ворот до дворца Этельреда. Пара священников бросила в Хаки катышки конского навоза, толпа подхватила забаву, а детишки бежали рядом и осыпали ярла издевками.
У входа во дворец нас встретил Эрдвульф, командир ближней дружины Этельреда и брат Эдит, женщины, которая спала с лордом Этельредом. Эрдвульф был человек умный, приятный на внешность, властолюбивый и деятельный. Он водил полки Этельреда против валлийцев и причинил им большой ущерб. В народе ходили также слухи, что он отличился при Теотанхеле.
«Источник власти Эрдвульфа кроется между бедрами его сестры, но не стоит его недооценивать, – говаривал мне отец. – Он опасен».
Опасный Эрдвульф был облачен в длинную кольчугу, отполированную до блеска, поверх которой набросил темно-синий плащ, отороченный мехом выдры. Он вышел с непокрытой головой, и черные лоснящиеся волосы удерживались коричневой лентой. Меч, тяжелый клинок, покоился в ножнах из мягкой кожи, украшенных золотом. По бокам от Эрдвульфа расположилась пара священников и еще с полдюжины приближенных, на каждом красовалось изображение герба Этельреда – белой лошади. Завидев нас, Эрдвульф улыбнулся. Я заметил, что, пока он шел нам навстречу, глаза его не отрывались от знамени Этельфлэд.
– Господин Утред, собираешься на рынок? – обратился Эрдвульф ко мне.
– Рабы, доспехи, мечи, копья, топоры, – перечислил я. – Желаешь купить?
– А это? – Он указал на ярла.
Я повернулся в седле:
– Хаки, вождь норманнов, решивший обогатиться за счет Мерсии.
– Тоже продается?
– Его повесят, – ответил я. – Медленно. Госпожа приказала вздернуть его прямо здесь.
– Твоя госпожа?
– И твоя, – уточнил я, зная, как это его бесит. – Госпожа Этельфлэд.
Если он и злился, то не выказал этого, а снова улыбнулся.
– У нее много забот, – прощебетал Эрдвульф. – Она собирается вернуться?
Я помотал головой:
– У нее дела на севере.
– А я думал, ей захочется присутствовать на витане, который состоится через два дня, – ехидно заметил он.
– На витане?
– Тебя это не касается, – отрезал Эрдвульф. – Ты не приглашен.
Витан, как я подметил, соберется в День святого Кутберта. Так вот почему Этельфлэд хотела, чтобы мы поспели прежде, чем большие люди Мерсии соберутся на совет. Желала напомнить им, кто сражается с врагами страны.
Эрдвульф подошел к Хаки, оглядел его с ног до головы, потом вернулся ко мне.
– Как вижу, у тебя знамя господина Этельреда.
– Разумеется, – ответил я.
– И оно развевалось во время схватки, в которой вы захватили этого малого? – Он кивнул в сторону Хаки.
– Сражаясь за Мерсию, моя госпожа делает это под знаменем мужа.
– Значит, пленники и добыча принадлежат лорду Этельреду, – заявил Эрдвульф.
– Мне приказано их продать, – возразил я.
– Вот как? – Наглец рассмеялся. – Так вот тебе новый приказ. Все это принадлежит лорду Этельреду, поэтому передай добычу мне.
Он воззрился на меня, подбивая к ссоре. Вид у меня был, надо полагать, угрожающий, потому как его спутники наполовину опустили копья.
Появился отец Фраомар и метнулся к моему коню.
– Не надо свар, – прошипел он.
– Господин Утред и в мыслях не держал обнажать меч против дружинников лорда Этельреда, – измывался Эрдвульф. Потом махнул своим людям. – Заберите все это! – приказал он, указывая на повозки, добычу, Хаки и рабов. – И поблагодарим госпожу Этельфлэд, – тут его взгляд снова впился в меня, – за скромный вклад в казну своего супруга.
Я смотрел, как его подручные уводят повозки и рабов к воротам. Когда все закончилось, Эрдвульф расплылся в ухмылке.
– Так госпожа Этельфлэд не имеет намерения посетить витан? – насмешливо осведомился он.
– А ее приглашали?
– Нет, разумеется, она ведь женщина. Но ей могло быть интересно, какие решения примет витан.
Эрдвульф пытался выведать, вернется ли Этельфлэд в Глевекестр. Я хотел было сказать, что не имею представления о ее планах, потом решил не таить правду.
– Ее не будет, – сообщил я. – У нее много дел – она строит бург на Мэрсе.
– Ах, бург на Мэрсе! – воскликнул он и расхохотался.
Ворота закрылись за ним.
– Ублюдок! – буркнул я.
– У него есть право, – пояснил отец Фраомар. – Лорд Этельред – супруг леди Этельфлэд, поэтому все ее имущество принадлежит ему.
– Этельред – поросенок, у которого молоко матери-свиньи на губах не обсохло, – сказал я, пялясь на закрытые ворота.
– Он повелитель Мерсии, – выдавил священник. Фраомар принадлежал к числу сторонников Этельфлэд, но чувствовал, что смерть мужа лишит ее и влияния, и власти.
– Ублюдок или нет, но элем он нас не угостит, – встрял Ситрик.
– Эль – хорошая идея, – согласился я.
– А потом – рыженькая из «Пшеничного снопа»? – с ухмылкой уточнил он. – Если только ты не решил углубить свои познания в сельском хозяйстве.
Я усмехнулся в ответ. Отец дал мне усадьбу к северу от Сирренкастра и велел учиться земледелию. «Хозяин должен знать об урожаях, пастбищах и скоте не меньше своего управляющего, – ворчал мой родитель. – Иначе пройдоха будет надувать тебя как захочет».
Чем больше дней я проводил в имении, тем больше доставлял ему радости, но, должен признаться, я мало чего узнал про урожаи, пастбища и скот, зато очень близко сошелся с одной молодой вдовушкой, которую поместил жить в главном доме усадьбы.
– Сначала в «Сноп», – объявил я, тронув Хердинга. «А завтра, – добавил мысленно, – отправимся к вдове».
Вывеска таверны представляла собой большой, вырезанный из дерева сноп. Проскакав под ней, я оказался на утопающем в грязи из-за дождя дворе и передал слуге поводья. Мне нечего было возразить отцу Фраомару. У лорда Этельреда имелось законное право брать все принадлежащее жене, потому как у нее не было ничего, что не принадлежало бы мужу. И тем не менее выходка Эрдвульфа удивила меня. Этельред и Этельфлэд долгие годы жили в состоянии войны, но то была война без сражений. Он обладал в Мерсии законной властью, тогда как она пользовалась любовью народа. Этельред мог бы с легкостью отдать приказ заточить свою супругу, но брат оной был королем Уэссекса, а Мерсия выживала только за счет помощи, которую оказывали ей западные саксы в момент серьезной опасности. Поэтому муж и жена ненавидели друг друга, но терпели и делали вид, что никакой вражды не существует. Вот почему Этельфлэд так настойчиво использовала знамя супруга.
Ныряя под низкую притолоку двери таверны, я мечтал, как отомщу Эрдвульфу. Представлял, как выпускаю ему кишки или отрубаю голову или как слушаю его мольбы, приставив Клюв Ворона ему к горлу. «Ублюдок! – злился я. – Трусливый, напыщенный, сальноволосый, задирающий нос ублюдок!»
– Эрслинг! – окликнул меня хриплый голос, источник которого располагался близ очага «Снопа». – Какой зловредный демон занес тебя сюда в стремлении испортить мне день?
Я вытаращился. И отказался верить своим глазам, потому что в ответ на меня смотрел тот, кого я меньше всего ожидал увидеть в твердыне Этельреда.
– Ну, эрслинг, и что ты тут забыл? – допытывался мужчина.
Это был мой отец.

Часть первая. Умирающий лорд

Глава первая

Мой сын выглядел усталым и злым. Он промок, был покрыт грязью, волосы – словно сырой стог после того, как на нем от души покувыркались, один сапог порезан. Там, где лезвие рассекло лодыжку, на коже сапога темнело пятно, но парень не хромал, поэтому беспокоиться за него не стоило. Вот только пялился на меня как слабоумный.
– Не надо так на меня таращиться, – посоветовал я. – Купи мне лучше эля. Скажи девчонке, пусть нацедит из черной бочки. Ситрик, рад тебя видеть.
– И я тебя, господин, – ответил Ситрик.
– Отец! – воскликнул сын, все еще хлопая глазами.
– А ты думал кто? – спросил я. – Дух Святой?
Я подвинулся, освобождая для них место на скамье.
– Садись рядом и расскажи мне новости, – велел я Ситрику. Потом обратился к Утреду: – Перестань глазеть, и пусть какая-нибудь из девушек принесет нам эля. Из черной бочки!
– А почему именно из черной, господин? – поинтересовался Ситрик, усаживаясь.
– Тот эль сварен из нашего ячменя, – пояснил я. – Хозяин приберегает его для тех, кто ему по нраву.
Я привалился к стене. Сидеть наклонившись вперед было больно. Впрочем, так же, как и сидеть прямо, и просто дышать. Болело все, и оставалось лишь удивляться, что я вообще выжил. Кнут Длинный Меч почти прикончил меня своей Ледяной Злостью, вот только Вздох Змея перепилил ему глотку в тот самый миг, когда его клинок сломал мне ребро и пронзил легкое. «Господи Исусе! – живописал мне Финан. – Трава была скользкой от крови. Казалось, будто свинью к Самайну закололи».
Но скользко там стало в основном от крови Кнута. Сам Кнут был мертв, а его армия разбита. Данов изгнали из большей части Северной Мерсии, и саксы возносили благодарственные молебны своему пригвожденному Богу за Его заступничество. Многие из них наверняка молились и об избавлении от меня, но я выжил. Они христиане, я – нет, но ходили слухи, что жизнь мне спас христианский священник. Этельфлэд перевезла меня на повозке в свой дом в Сирренкастре, и за мной приставили ухаживать попа, прославившегося как хороший лекарь и костоправ. Этельфлэд рассказывала, что он ввел мне камышинку через ребра и изнутри вышел сгусток смрадного воздуха. «Он вырвался наружу и вонял, как сточная канава», – сообщила она. «Зло покинуло его», – пояснил священник. А может, то были ее слова. Потом врачеватель приложил к ране коровью лепешку. Навоз запекся коркой и, по заверениям попа, не дал злу вернуться обратно. Правда это или нет? Понятия не имею. Знаю только, что после многих недель боли, недель ожидания смерти и уже какое-то время после наступления нового года я сумел снова подняться на ноги. Теперь, почти два месяца спустя, я мог сесть на лошадь либо пройти с милю или около того, но прежняя сила ко мне так и не вернулась, и Вздох Змея казался слишком тяжелым для моей руки. Постоянная боль, подчас терпимая, подчас невыносимая, и день за днем, без исключения, из раны сочился вонючий гной. Видимо, христианский колдун запечатал рану прежде, чем из нее вышло все зло. Подчас мне думалось, что он сделал это намеренно, ведь христиане меня ненавидят, по крайней мере большинство из них. Они улыбаются, распевают свои псалмы и проповедуют, что их вера – это любовь, но скажи им, что поклоняешься другому богу, и любовь сразу сменяют ярость и злоба. Так что по большей части я чувствовал себя старым, разбитым и ненужным и иногда даже сомневался, хочу ли жить.
– Господин, как ты здесь очутился? – спросил Ситрик.
– На лошади прискакал, конечно. А ты что подумал?
Это было не совсем точно. От Сирренкастра до Глевекестра рукой подать, и часть путешествия я действительно проделал верхом, но за пару миль от города забрался в повозку и улегся на подстилку из соломы. Боги, как тяжко было укладываться там! Потом я велел ввезти себя в город и, когда меня увидел Эрдвульф, застонал и сделал вид, что слишком слаб и не узнаю его. Сальноволосый ублюдок держался рядом с повозкой и мел своим шелковым лживым языком.
– Лорд Утред, воистину печально видеть тебя таким, – болтал он, подразумевая, что предпочел бы видеть меня вообще недвижимым, а лучше умирающим. – Ты подаешь пример всем нам!
Он говорил очень медленно и громко, как со слабоумным. Я только стонал и не произнес ни слова.
– Мы не ожидали увидеть тебя снова, – продолжал мерзавец. – А ты живой.
Ублюдок.
Витану предстояло собраться в День святого Кутберта. Вызов, скрепленный печатью Этельреда с изображением лошади, требовал явиться в Глевекестр всем главным мужам Мерсии: олдерменам и епископам, аббатам и танам. В документе говорилось, что повелитель Мерсии созывает их «держать совет», но слухи утверждали, что повелитель Мерсии превратился в жалкого калеку, который мочится под себя, и что витан собирают, дабы одобрить какую-то подлую затею Эрдвульфа. Я не ожидал вызова, но, к моему изумлению, гонец вручил мне пергамент, тяжелый от подвешенной большой печати Этельреда. Зачем я им там понадобился? Я считался главным сторонником жены лорда, и тем не менее меня пригласили. Не позвали никого из знатных, кто стоял на стороне Этельфлэд, кроме меня. Почему?
– Он хочет убить тебя, господин, – предположил Финан.
– Да я и так одной ногой в могиле. Зачем утруждаться?
– Ты нужен ему там, потому что они хотят вывалять Этельфлэд в дерьме, – продолжал строить догадки Финан. – И если ты будешь там, они не скажут, будто за нее никто не вступился.
Довод показался мне сомнительным, но другой на ум не приходил.
– Может, и так.
– И им известно, что ты еще не оправился и не сможешь причинить хлопот.
– Может, и так, – повторил я.
Было очевидно, что витан призван определить будущее Мерсии. Столь же очевиден был факт, что Этельред предпримет все, чтобы его постылая жена не стала частью этого будущего. Тогда зачем приглашать меня? Я буду выступать за нее, это им ясно. Как и то, что я ослаблен раной. Неужели я понадобился только для того, чтобы создать видимость учета всех мнений? Мне это казалось странным, но если они думают, что немощь помешает мне отстаивать свою точку зрения, то есть смысл укрепить их в этом заблуждении. Именно поэтому я позаботился предстать перед Эрдвульфом в таком жалком виде. Пусть ублюдок считает меня беспомощным.
Да я и есть почти беспомощный. Вот только жив.
Сын принес эля и, пододвинув стул, сел рядом. Он тревожился на мой счет, но я отмел его вопросы и стал задавать свои. Утред поведал про бой с Хаки, пожаловался на Эрдвульфа, похитившего рабов и добычу.
– Как мог я остановить его? – развел руками он.
– А тебе не следовало его останавливать, – сказал я и в ответ на его озадаченный взор пояснил: – Этельфлэд знала, что так и будет. Иначе разве стала бы посылать тебя в Глевекестр?
– Но ей нужны деньги!
– Поддержка Мерсии нужна ей сильнее, – промолвил я. Недоумевающее выражение не сходило с лица парня. – Отправив тебя сюда, она показала, что сражается. Если бы ей на самом деле требовались деньги, она послала бы рабов в Лунден.
– Неужели она думает, что горстка рабов и пара телег с ржавыми кольчугами возымеют какое-то действие на витан?
– Ты в Сестере хоть одного человека Этельреда встретил?
– Нет. Ясное дело, нет.
– А каков первый долг правителя?
Сын на пару мгновений задумался.
– Оборонять свою землю?
– И если Мерсия подыскивает нового правителя…
– Ей понадобится кто-то, кто умеет драться? – неуверенно предположил Утред.
– Кто-то, кто умеет драться, – подтвердил я. – А еще вести за собой и вдохновлять.
– Ты? – спросил он.
Я едва не влепил ему подзатыльник за тупость, но передо мной сидел уже не мальчишка.
– Не я.
Сын в задумчивости нахмурил лоб. Он знал ответ, который я требовал, но был слишком упрям, чтобы дать его.
– Эрдвульф? – Сын выдвинул новое предположение. Я молчал, и он поразмыслил еще немного. – Эрдвульф сражался с валлийцами, и воины хорошо отзывались о нем.
– Он сражался с голозадыми конокрадами, больше ни с кем, – презрительно бросил я. – Когда валлийская армия в последний раз вторгалась в Мерсию? Кроме того, Эрдвульф не из знати.
– Но если он не может вести Мерсию, то кто сможет? – медленно промолвил сын.
– Ты знаешь кто. – И раз он все равно отказался озвучить имя, я назвал его сам. – Этельфлэд.
– Этельфлэд… – повторил Утред, потом покачал головой.
Я знал, что парень недолюбливает ее, а возможно, даже побаивается. Знал и то, что она относится к нему пренебрежительно, как и к своей собственной дочери Эльфинн. В этом Этельфлэд была дочерью своего отца – терпеть не могла легкомысленных и беспечных людей и ценила серьезных, воспринимающих жизнь как трудную работу. Со мной она ладила, наверное, потому, что знала – в битве я так же серьезен и обстоятелен, как любой из ее занудных попов на службе.
– Так почему не Этельфлэд? – поинтересовался я.
– Потому что женщина, – ответил Утред.
– Ну и что?
– Женщина!
– Это я знаю! Видел ее голой.
– Витан никогда не доверит женщине власть, – твердо заявил он.
– Это верно, – встрял Ситрик.
– Тогда кого же им выбрать? – поинтересовался я.
– Ее брата? – предположил сын.
В этом имелся смысл. Эдуард, король Уэссекса, желал заполучить трон Мерсии, но не хотел просто прийти и взять его. Ему требовалось приглашение. Быть может, витан собирается именно для того, чтобы согласовать это решение? Другой причины созывать на совет знать и высших церковников я не видел. Есть смысл избрать преемника сейчас, пока Этельред не умер, и тем самым избежать интриг, а то и открытой междоусобицы, которые подчас следуют за смертью правителя. Я твердо знал, что самого Этельреда порадует, если жена не унаследует за ним власть. Он скорее даст бешеным псам откусить ему яйца, чем допустит такое. Но кто же унаследует ее? Не Эрдвульф, в этом я не сомневался. Он человек толковый, в достаточной степени наделен отвагой и не дурак. Но витан хочет видеть во главе государства представителя знати, а Эрдвульф хоть и не безродный, но и не олдермен. Да и нет в Мерсии такого олдермена, который на голову превосходил бы прочих претендентов, за исключением, возможно, Этельфрита, что владеет обширными землями к северу от Лундена. После Этельреда он был богатейшим олдерменом Мерсии, но сторонился Глевекестра и его раздоров, держался западных саксов и, насколько мне было известно, не удосужился даже приехать на витан. Впрочем, решение витана, скорее всего, не будет иметь никакой цены, потому как в конечном счете именно западные саксы определят, кто лучше всех подходит для Мерсии.
По крайней мере, так я думал.
И поторопился с выводами.

* * *

Витан начался – само собой разумеется – с утомительной службы в церкви Святого Освальда, бывшей частью выстроенного Этельредом аббатства. Я пришел на костылях, в которых не нуждался, но решил выглядеть более больным, чем на самом деле. Аббат Риксег встретил меня с почетом, попытался даже отвесить поклон, что оказалось нелегко, так как пузо у него было как у беременной свиноматки.
– Господин Утред, печально видеть тебя в нездоровье, – заявил он, что означало на самом деле его готовность прыгать от радости, если бы не треклятое сало. – Да хранит тебя Господь, – добавил аббат, перекрестив меня пухлой ладошкой, а про себя наверняка молился своему Богу, чтобы тот разразил меня молнией.
Я поблагодарил его с таким же лицемерием, с каким он меня благословил, потом уселся на каменной скамье в конце храма и прислонился к стене. По обе стороны от меня расположились Финан и Осферт. Риксег расхаживал туда-сюда, встречая гостей. С улицы доносилось бряцание оружия. Сына и Ситрика я оставил там, чтобы никакой ублюдок не украл Вздох Змея. Я привалился головой к стене и пытался прикинуть стоимость серебряных подсвечников, стоящих по бокам от алтаря. Здоровенные были штуковины, тяжелые, как боевой топор. От них распространялся аромат воска, а свет дюжины свечей отражался от серебряных реликвариев и золотых чаш, стоящих на алтаре.
Хитрая эта организация, христианская Церковь. Едва лорд становится богат, он строит храм или монастырь. Этельфлэд настояла на возведении в Сестере церкви еще до того, как начала укреплять стены и углублять ров. Я доказывал, что это пустая трата денег, что она всего лишь построит заведение, где попы вроде Риксега станут набирать жирок, но Этельфлэд стояла на своем. Сотни мужчин и женщин живут при церквях, в аббатствах и монастырях, основанных лордами, и по большей части не делают ничего, кроме как едят, пьют да бубнят время от времени молитвы. Монахи работают, конечно. Они трудятся на полях, полют огороды, рубят лес, таскают воду и переписывают книги, но все ради того, чтобы их начальники могли жить как аристократы. Ловкий план – заставлять других работать, чтобы самому наслаждаться роскошью. Я зарычал негромко.
– Церемония скоро закончится, – попытался утешить меня Финан, решивший, что мой рык вызван болью.
– Не приказать ли принести вина с медом, господин? – спросил озабоченный Осферт.
Осферт был незаконнорожденным сыном короля Альфреда, и более достойный человек не ступал еще по земле. Я часто пытался представить, какой государь вышел бы из него, родись Осферт от жены, а не от перепуганной служанки, задравшей юбки ради королевской прихоти. Из него мог получиться великий правитель, справедливый, умный и порядочный, но на нем вечно лежало клеймо бастарда. Альфред хотел сделать сына священником, но Осферт упрямо выбрал путь воина, и мне посчастливилось заполучить его в свою дружину.
Я смежил веки. Монахи пели, а один из колдунов размахивал металлической чашкой, подвешенной на цепи, заполняя церковь дымом. Я чихнул – это было больно, – потом у двери началась вдруг суматоха. Я подумал, что прибыл Этельред, но, открыв глаза, увидел епископа Вульфхерда со сворой попов-прихлебателей.
– Если тут затевается заговор, то этот любитель мять сиськи в самой его гуще.
– Не так громко, господин, – упрекнул меня Осферт.
– Любитель мять сиськи? – переспросил Финан.
Я кивнул:
– Так мне сказали в «Снопе».
– О нет! Нет! – возмутился Осферт. – Не может быть, он ведь женат!
Я расхохотался, потом снова закрыл глаза.
– Не стоит тебе говорить подобные вещи, – заявил я Осферту.
– Почему, господин? Это ведь просто грязные слухи! Епископ женат.
– Не стоит, потому что мне больно, когда я смеюсь, – сказал я.
Вульфхерд был епископом Херефордским, но бо́льшую часть времени обретался в Глевекестре, потому как именно тут хранились глубокие сундуки Этельреда. Вульфхерд ненавидел меня и сжег мои постройки в Фагранфорде в попытке выжить меня из Мерсии. Он не принадлежал к породе жирных священников, а, напротив, был тощ как тесак. При виде меня его суровое лицо расплылось в принужденной улыбке.
– Господин Утред!
– Вульфхерд, – буркнул я в ответ.
– Рад видеть тебя в храме, – продолжил он.
– Но только не с этим, – прошипел один из его приспешников.
Я открыл глаза и понял, что он указывает на молот, висящий у меня на шее. Это был символ Тора.
– Осторожно, поп, – предостерег я, хотя был слишком слаб, чтобы наказывать за дерзость.
– Отец Пенда, давай помолимся, чтобы Господь вразумил лорда Утреда отринуть свои языческие побрякушки, – сказал Вульфхерд. Потом обратился ко мне: – Бог прислушивается к нашим молитвам.
– Неужели?
– Я молился о твоем выздоровлении, – солгал прелат.
– И я тоже, – заметил я, прикоснувшись к молоту Тора.
Вульфхерд улыбнулся уклончиво и отвернулся. Попы последовали за ним, как цыплята за наседкой, все, кроме молодого отца Пенды, который стоял и с вызовом смотрел на меня.
– Ты бесчестишь храм Божий! – громко заявил он.
– Просто уйди прочь, отец, – посоветовал Финан.
– Это мерзость! – Священник едва не сорвался на крик, указывая на мой молот. В нашу сторону стали поворачиваться головы. – Мерзость в глазах Господа!
Потом Пенда наклонился в попытке сорвать с меня молот. Я ухватил его за черную рясу и притянул к себе. Усилие отозвалось в левом боку вспышкой боли. Ряса, прижатая к моему лицу, была влажной и воняла навозом, зато скрыла мое лицо, исказившееся от боли, пронзившей рану. Я судорожно вздохнул, затем Финану удалось оторвать попа от меня.
– Мерзость! – заорал Пенда, которого тащили прочь.
Осферт приподнялся в намерении помочь ирландцу, но я ухватил его за рукав и остановил. Пенда снова бросился на меня, но двое из приятелей-попов вцепились ему в плечи и увлекли прочь.
– Глупец прав, – сурово заметил Осферт. – Тебе не следовало надевать молот, идя в церковь, господин.
Я вжался спиной в стену, стараясь дышать ровнее. Боль накатывала волнами, то острая, то тупая. Кончится это когда-нибудь? Мне так надоело терпеть, и, возможно, боль притупила мой разум.
Я думал, что Этельред, повелитель Мерсии, умирает. Это было очевидно. Удивительно, что он протянул так долго, но витан определенно собрался с целью обсудить последствия его смерти. И я только что узнал о приезде в Глевекестр олдермена Этельхельма, тестя короля Эдуарда. В церкви его не было, по крайней мере, я не видел, а не заметить его трудно, потому как человек он крупный, общительный и шумный. Я симпатизировал Этельхельму и ни на грош не доверял ему. И он прибыл на витан. Откуда я узнал? От отца Пенды, этого злопыхающего священника, своего лазутчика. Пенда находился у меня на жалованье, и, когда я притянул его к себе, он прошептал: «Этельхельм здесь. Приехал этим утром». Он хотел добавить что-то еще, но тут его утащили.
Я внимал пению монахов и гудению попов, собравшихся вокруг алтаря, где огоньки свечей играли на большом золотом распятии. Алтарь был пуст, и в его чреве лежал массивный серебряный гроб, украшенный хрустальными вставками. Один этот саркофаг стоил дороже всей церкви. Наклонившись и вглядевшись сквозь маленькие хрусталики, можно было различить скелет, покоящийся на дорогом синем шелке. По особым дням саркофаг открывали, скелет выставляли на всеобщее обозрение, и я слышал о чудесах, которые случались с людьми, заплатившими за право прикоснуться к желтым костям. Волшебным образом исчезали чирьи и бородавки, хромые начинали ходить – и все благодаря останкам якобы святого Освальда. Будь это так, это само по себе стоило назвать чудом, потому как нашел их я. Вероятно, они принадлежали безвестному монаху, хотя с таким же успехом могли быть скелетом какого-нибудь свинопаса. Но когда я говорил об этом отцу Кутберту, тот заявлял: не один и не два свинопаса причислены к лику святых. Этим христианам ничего не докажешь.
Помимо тридцати-сорока священников, в церкви присутствовали по меньшей мере сто двадцать человек. Все стояли под высокими балками, между которыми летали воробьи. Религиозная церемония должна была пролить благословение пригвожденного Бога на думы витана, поэтому никого не удивило, когда епископ Вульфхерд произнес убедительную проповедь о мудрости того, кто внимает совету людей трезвых, добрых, старших и наделенных властью.
– Да воздают старейшинам двойную честь, – убеждал он нас, – потому как таков завет Господа!
Вполне может быть, но в устах Вульфхерда это изречение намекало на то, что всех нас собрали не давать советы, а согласиться с тем, что уже заранее решено промеж епископом, Этельредом и, как я только что узнал, Этельхельмом Уэссекским.
Этельхельм был вторым по богатству человеком в Уэссексе после короля, своего зятя. Он владел обширными земельными угодьями, а его дружина составляла почти треть в войске западных саксов. Это был главный советник Эдуарда, и его неожиданный приезд в Глевекестр доказывал, что король Уэссекса определился, как хочет поступить с Мерсией. Он послал Этельхельма обнародовать решение, но и тот и другой знали, что Мерсия горда и заносчива. Мерсия не примет Эдуарда королем просто так, ей следует предложить что-то взамен. Но что? Говоря начистоту, Эдуард мог провозгласить себя королем после смерти Этельреда, но такой шаг вызвал бы недовольство, а то и открытое сопротивление. Я уверен, что он хотел заставить Мерсию упрашивать себя и для этого послал Этельхельма. Этельхельма добродушного, Этельхельма щедрого, Этельхельма красноречивого. Этот человек нравился всем. Нравился он и мне, но его присутствие в Глевекестре таило подвох.
Мне удалось проспать почти всю проповедь Вульфхерда, а когда хор затянул очередной бесконечный псалом, Осферт и Финан помогли мне выбраться из церкви. Сын нес Вздох Змея и костыли. Я подчеркивал свою слабость, тяжело опираясь на плечо Финана и шаркая ногами. По большей части это было притворство, но не совсем. Я устал от боли, устал от вонючего гноя, сочащегося из раны. Кое-кто останавливался, чтобы выразить сожаление при виде моего нездоровья, и сочувствие некоторых было искренним, но большинство явно испытывало радость от моего крушения. До ранения я внушал им страх, а теперь они могли без опаски презирать меня.
Предупреждение отца Пенды едва ли имело смысл, потому как Этельхельм поджидал нас в большом зале, но думается, молодой священник хотел сделать хоть что-то, чтобы отработать полученное от меня золото. Западносаксонского олдермена окружали люди пониже рангом, и все до единого понимали, что настоящая власть в этом зале принадлежит Этельхельму, представителю Эдуарда Уэссекского, ведь без армии западных саксов не было бы и самой Мерсии. Я смотрел на него и гадал, с какой целью он приехал. Это был здоровяк с широким лицом, лысоватый, с приветливой улыбкой и добрыми глазами, которые округлились при виде меня. Стряхнув окружавших его собеседников, он поспешил мне навстречу:
– Дорогой мой господин Утред!
– Господин Этельхельм! – Я постарался, чтобы мой голос звучал прерывисто и хрипло.
– Дорогой мой господин Утред, – повторил он, заключив мою ладонь в свои. – Нет слов, способных передать, что я чувствую! Скажи, что́ я могу сделать для тебя? – Он стиснул мою руку. – Только скажи!
– Ты можешь дать мне умереть с миром, – ответил я.
– Уверен, тебе отпущено еще много лет, – возразил олдермен. – В отличие от моей дорогой супруги.
То была новость. Я знал, что Этельхельм женат на бледном, худосочном создании, которое принесло ему в приданое половину Дефнаскира. Каким-то образом этой несчастной удалось произвести на свет целую череду крепких, толстеньких малышей. Чудо, что она протянула так долго.
– Мне жаль, – прошамкал я.
– Она хворает, бедняжка. Вся истончала, и конец уже близок.
Особой печали в его голосе не чувствовалось. Впрочем, я предполагал, что брак с подобной видению женой был заключен лишь ради расширения земельных владений.
– Когда я женюсь снова, то надеюсь, что ты приедешь на свадьбу! – продолжил Этельхельм.
– Если доживу, – скулил я.
– Еще как доживешь! Я буду за тебя молиться!
Ему бы и за Этельреда не мешало помолиться. Властитель Мерсии не присутствовал на церковной службе, но ждал нас, восседая на троне, установленном на помосте в западном конце большого зала. Он сидел сгорбившись, смотрел перед собой пустым взглядом, а тело его было укутано в просторный плащ из бобрового меха. Рыжие волосы поседели, хотя бо́льшая часть шевелюры пряталась под шерстяной шапочкой, скрывавшей, как я предположил, его рану. Я никогда не любил Этельреда, но ощутил жалость. Он, должно быть, уловил мой взгляд, потому как встрепенулся, поднял голову и посмотрел через зал туда, где я усаживался в задних рядах на скамью. Он пялился на меня с минуту, потом откинул голову на высокую спинку сиденья, а его рот безвольно приоткрылся.
На помост взобрался епископ Вульфхерд. Я боялся, что он разразится очередной проповедью, но вместо этого прелат постучал посохом по дощатому полу, а когда тишина установилась, ограничился кратким напутствием. Этельхельм, как я подметил, скромно сел чуть в стороне от собрания. Эрдвульф разместился у противоположной стены, а между ними ерзали на неудобных скамьях лучшие люди Мерсии. Дружинники Этельреда – единственные вооруженные люди в зале – выстроились вдоль стен. В дверь протиснулся мой сын и присел рядом.
– Мечи в безопасности, – прошептал он. – Ситрик здесь?
– Здесь.
Епископ Вульфхерд говорил так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы ничего не упустить, а наклоняться вперед было больно. Но я терпел и слушал. Лорду Этельреду доставляет удовольствие, вещал прелат, видеть Мерсию наслаждающейся в последнее время миром и покоем.
– Мы добыли землю силой своих мечей, – вещал Вульфхерд. – И милостью Господа изгнали язычников с полей, которые возделывали наши предки. Мы благодарим Бога за это!
– Аминь! – громогласно вступил Этельхельм.
– Этим мы обязаны победе, которую одержал в прошлом году господин Этельред при помощи надежных западносаксонских союзников, – продолжал епископ. Он указал на Этельхельма, и весь зал наполнился топотом ног – так мужи совета выражали свое одобрение.
«Вот ублюдок! – подумал я. – Этельред получил рану сзади, а битву выиграли мои воины, не его».
Прелат дождался тишины.
– Мы обрели земли, добрые пахотные земли, – снова заговорил Вульфхерд. – И господин Этельред с удовольствием награждает ею тех, кто в прошлом году сражался бок о бок с ним.
Тут епископ указал на стол у стены зала, где за грудой документов располагались два священника. Ничем не прикрытая взятка: поддерживай все предложения Этельреда и получишь поместье.
– Мне там ничего не причитается, – буркнул я.
– Он выделит тебе достаточно земли для могилы, господин, – хмыкнул Финан.
– Тем не менее, – Вульфхерд немного возвысил голос, и я смог снова откинуться к стене, – язычники удерживают города, являющиеся частью нашего древнего королевства. Они все еще оскверняют нашу землю своим присутствием, и, если мы хотим передать нашим детям поля, которые пахали наши предки, нам следует препоясать чресла и изгнать нечестивых, как Иисус Навин изгнал грешников из Иерихона!
Священник помолчал, видимо ожидая очередной порции топота, но в зале висела тишина. Он призывал нас сражаться, как прежде, но епископ Вульфхерд был не из тех, кто способен вдохновить других на кровавое дело и встать в «стену щитов» против оскаленных копейщиков-данов.
– Но сражаться мы будем не одни, – повел дальше прелат. – Господин Этельхельм прибыл из Уэссекса с целью заверить нас, а точнее, даже пообещать, что войско западных саксов выступит вместе с нами!
Заявление вызвало радостный гомон. Похоже, драться будет кто-то другой, и Этельхельм поднялся по деревянным ступенькам на помост под дружный топот. Он улыбнулся всему залу – здоровяк, чувствующий себя здесь как рыба в воде. Золотая цепь блестела поверх укрытой кольчугой груди.
– У меня нет права говорить в этом благородном собрании, – скромно начал он, и его могучий голос заполнил весь зал. – Но если лорд Этельред позволит…
Он повернулся, и Этельред ухитрился кивнуть.
– Мой король ежедневно возносит молитвы за королевство Мерсию, – продолжил Этельхельм. – Он просит о победе над язычниками. Государь благодарит Бога за победу, дарованную вам в прошлом году. И еще, лорды, давайте не будем забывать, что это господин Утред дал тот бой! Это он получил тогда рану! Это он заманил нечестивых в ловушку и предал их под наши мечи!
Это было неожиданно. В зале не нашлось бы ни одного человека, не знавшего о враждебности Этельреда ко мне, и вот теперь меня превозносят здесь, в жилище Этельреда? На меня стали оборачиваться, затем кто-то топнул ногой, и вскоре весь зал наполнился шумом. Даже Этельред ухитрился дважды пристукнуть рукой о кресло. Этельхельм сиял, я же хранил невозмутимость, пытаясь угадать, какая змея таится под сенью этой непредвиденной лести.
– Для моего короля удовольствие, – сообщил Этельхельм, когда грохот поутих, – содержать мощные силы в Лундене. Эта армия всегда готова отразить данов, наводняющих восточную часть нашей страны.
Заявление было встречено молчанием, и это едва ли стоило счесть сюрпризом. Лунден, крупнейший в Британии город, являлся частью Мерсии, но вот уже много лет находился под управлением западных саксов. Этельхельм намекал, хотя и уклончиво, что отныне город официально становится частью Уэссекса, и люди в зале уловили посыл. Он мог им не нравиться, но если такова была цена за помощь западных саксов в войне с данами, то она уже заплачена и потому приемлема.
– Мы сохраним эту могучую армию на востоке, – заявил Этельхельм. – Армию, предназначением которой является вернуть Восточную Англию под власть саксов. Вам же, лорды, предстоит держать армию здесь, на западе. И вместе мы сумеем изгнать язычников с нашей земли! Мы будем сражаться заодно! – Он помолчал, озирая зал, потом повторил последнее слово: – Заодно!
И на этом остановился. Это была очень резкая концовка. Олдермен улыбнулся епископу, улыбнулся примолкшим людям на скамьях перед ним и сошел с помоста.
«Заодно», – обронил он, и это определенно означало брак поневоле между Уэссексом и Мерсией. Змея, похоже, скоро выползет на волю.
Пока говорил Этельхельм, епископ Вульфхерд присел, но теперь снова поднялся.
– Необходимо, лорды, – произнес он, – чтобы мы собрали мерсийскую армию, которая освободит северную часть нашей страны от последних язычников и тем самым распространит власть Христа во всех частях нашего древнего королевства.
Кто-то в зале попытался заговорить, но я не мог разобрать слов, и прелат перебил неизвестного.
– Пожалованные нами новые земли станут платой воинам, которые нам нужны, – резко заявил Вульфхерд, и его слова пресекли любые возражения.
Войско следовало кормить, оплачивать, вооружать, снабжать лошадьми, доспехами, щитами, обучать. Витан улавливал запах новых налогов, но епископ, очевидно, предлагал отдать в уплату армии захваченные у данов фермы. Почему бы нет? Идея не из худших. Мы побили данов, изгнали их с большого куска мерсийской земли, и есть смысл гнать их дальше. Именно этим занималась Этельфлэд близ Сестера, но делала она это без поддержки воинов или денег мужа.
– Армии нужен предводитель, – заявил епископ.
Змея выпустила трепещущий язычок.
В зале повисла тишина.
– Мы долго размышляли над этим, – елейно продолжил Вульфхерд. – И много молились! Мы предали решение во власть всемогущего Господа, и Он, в неизреченной милости своей, дал ответ.
Змея выползла на свет, поблескивая глазками.
– В этом зале присутствует дюжина мужей, способных повести войско против язычников, – продолжил прелат. – Но возвышение одного над прочими повлечет за собой ревность. Если бы господин Утред был здоров, перед нами не стоял бы выбор! – «Лживый ублюдок», – подумал я. Епископ снова заговорил. – Мы все молимся о выздоровлении господина Утреда, но, пока этот светлый день не наступил, должны найти человека, обладающего всеми признанными способностями, бесстрашием и безупречной репутацией.
Эрдвульф. Все взоры в зале обратились на него, и я ощутил, как мятеж зреет среди олдерменов. Эрдвульф – не один из них, это выскочка, который местом начальника ближней дружины обязан сестре Эдит, делящей с Этельредом ложе. Я почти ожидал увидеть ее на витане, возможно в роли сиделки Этельреда, но ей хватило ума оставаться в тени. Или кто-то мудрый ей подсказал.
Тут прелат обнародовал свой сюрприз, и пасть змеи открылась, показав длинные изогнутые клыки.
– Господин Этельред почитает за благо, чтобы его дочь вышла замуж за Эрдвульфа, – объявил он.
По залу прокатился вздох, потом ропот, и снова наступила тишина. Люди хмурились, скорее озадаченно, чем возмущенно. Женившись на Эльфинн, Эрдвульф войдет в семью Этельреда. Пусть сам он будет не из знатного рода, зато королевскую кровь его супруги никто не поставит под сомнение. Эльфинн – внучка короля Альфреда, племянница короля Эдуарда. Раздвинутые бедра сестры принесли Эрдвульфу командование дружиной, а теперь Эльфинн разведет ноги, чтобы он взобрался еще выше. Умно. Кое-кто порывался взять слово, но голоса тонули в рокоте большого зала. Затем произошла еще одна неожиданность – заговорил сам Этельред.
– Мне угодно… – начал он, потом остановился перевести дух. Голос его был слаб, и люди в зале зашикали, чтобы расслышать. – Мне угодно, – снова заговорил Этельред, сбивчиво и невнятно, – чтобы моя дочь Эльфинн вышла за лорда Эрдвульфа.
«Лорда? – подумал я. – Лорда Эрдвульфа?» Я изумленно смотрел на Этельреда. Тот вроде как улыбался. Я перевел взгляд на Этельхельма. Что выигрывает Уэссекс от этого брака? Быть может, это ради того, чтобы ни один мерсийский олдермен не смог, женившись на Эльфинн, унаследовать власть Этельреда, и тем самым Эдуарду будет открыт путь к трону? Но что удержит самого Эрдвульфа от узурпации? И тем не менее Этельхельм одобрительно кивал и улыбался, а потом пересек зал и заключил Эрдвульфа в объятия. Более открытого знака быть не могло – король Эдуард Уэссекский желает, чтобы его племянница сочеталась браком с Эрдвульфом. Но почему?
Мимо прошел отец Пенда, направляясь к двери. Он глянул на меня, и Осферт напрягся, ожидая от молодого священника очередных обвинений, но Пенда не сбавил шага.
– Ступай за попом, – велел я сыну.
– Что?
– Он пошел отлить. Иди и помочись рядом с ним. Давай!
– Я не хочу…
– Ступай и отлей!
Утред ушел, а я наблюдал, как Этельхельм возводит Эрдвульфа на помост. Последний выглядел красивым, уверенным в себе и сильным. Он опустился на колени перед Этельредом, который простер руку. Эрдвульф поцеловал ее, повелитель Мерсии сказал что-то, но слишком тихо, чтобы мы могли расслышать. Епископ Вульфхерд склонился, внемля, затем распрямился и обратился к залу:
– Господину Этельреду угодно, чтобы его дочь вышла замуж в день праздника святого Этельвольда.
Кто-то из священников затопал ногами, остальной зал подхватил.
– Когда День святого Этельвольда? – спросил я у Осферта.
– Этельвольдов два, – педантично ответил тот. – И тебе следует знать, что оба они родились под Беббанбургом.
– Когда? – рявкнул я.
– Ближайший будет через три дня, господин. А день поминовения епископа Этельвольда отмечался в прошлом месяце.
Три дня? Слишком скоро, чтобы Этельфлэд успела вмешаться. Ее дочь Эльфинн выйдет замуж за врага прежде, чем она узнает об этом. Сей враг до сих пор стоял на коленях перед Этельредом, а витан провозглашал ему здравицы. Несколько минут назад совет презирал Эрдвульфа по причине его низкого происхождения, но теперь все уловили, откуда дует ветер, причем крепкий. Ветер дул с юга, из Уэссекса. Во всяком случае, Эрдвульф был мерсийцем, и тем самым Мерсия хотя бы избежит постыдной необходимости упрашивать какого-то западного сакса править ею.
Тут вернулся сын, наклонился к моему уху и зашептал. И я наконец выяснил, почему Этельхельм одобряет этот брак и с какой целью меня пригласили на витан. Мне следовало догадаться. Этот совет определял не будущее Мерсии, но судьбу королей.
Я сказал Утреду, что надо делать, потом встал. Встал медленно и с трудом, позволив страданиям отразиться на моем лице.
– Олдермены! – воззвал я, и это было весьма больно. – Олдермены!
Меня разрывало на части. Все в комнате понимали, что произойдет, а Этельхельм и епископ боялись этого, поэтому пытались заткнуть мне рот лестью. Теперь они видели, что лесть не помогла, потому что я собрался высказать возражения, заявить, что Этельфлэд имеет право влиять на судьбу дочери. Я собирался бросить вызов Этельреду и Этельхельму, и те теперь молча ждали этого вызова. Этельред смотрел на меня, Этельхельм тоже. Рот Вульфхерда приоткрылся.
Но к их облегчению, я не сказал ни слова. Я просто рухнул на пол.

* * *

Началась суматоха. Я трясся и стонал. Люди опускались рядом со мной на колени, а Финан кричал, призывая освободить мне место. А еще звал моего сына прийти ко мне, но Утред ушел, исполняя мой приказ. Сквозь толпу протолкался отец Пенда. Завидев меня сокрушенным, он громогласно возвестил, что это праведный гнев Господа. От такого заявления даже Вульфхерд нахмурился.
– Замолчи! – приказал епископ.
– Язычник сражен! – не утихал Пенда, слишком старательно отрабатывая свое золото.
– Господин?! Господин! – Финан теребил меня за правую руку.
– Меч, – едва слышно потребовал я. Потом повторил громче: – Меч!
– Не здесь, – возразил кто-то.
– Никакого оружия в зале! – решительно заявил Эрдвульф.
Тогда Финан и еще четверо парней вынесли меня за дверь и положили на траву. Под моросящим дождиком Ситрик принес Вздох Змея и сомкнул мои пальцы на рукояти.
– Язычество! – прошипел отец Пенда.
– Он жив? – спросил епископ, склоняясь надо мной.
– Это ненадолго, – отозвался Финан.
– Перетащите его под крышу, – предложил Вульфхерд.
– Домой, – прохрипел я. – Отвезите меня в мой дом. Финан!
– Я доставлю тебя домой, господин, – пообещал ирландец.
Подоспел Этельхельм, раздвинувший толпу подобно быку, расталкивающему овец.
– Господин Утред! – возопил он. – Что стряслось?
– Он не слышит тебя, господин, – ответил Осферт, осенив себя крестным знамением.
– Слышу, – возразил я. – Отвезите меня домой.
– Домой? – спросил Этельхельм. В голосе его прозвучало волнение.
– Домой, в горы, – пояснил я. – Я хочу умереть в горах.
– Тут поблизости есть монастырь. – Этельхельм держал мою правую руку, плотнее сжимая мои пальцы вокруг рукояти Вздоха Змея. – Тебя можно перенести туда, господин Утред.
– В горы, – едва внятно вымолвил я. – Просто отвезите меня в горы.
– Языческий бред, – презрительно бросил отец Пенда.
– Если господин Утред хочет отправиться в горы, то он отправится туда, – решительно заявил Этельхельм.
Люди смотрели на меня и переговаривались. Моя смерть лишала Этельфлэд сильнейшего из сторонников, и наверняка они строили догадки, что станет с моими и ее землями, когда Эрдвульф заделается повелителем Мерсии. Дождь усилился, и я застонал. Не все в моем поведении было притворством.
– Ты простудишься, господин епископ, – сменил тему отец Пенда.
– И нам еще так многое следует обсудить, – произнес, распрямившись, Вульфхерд. Затем он обратился к Финану: – Присылай нам новости.
– Все в руках Божьих, – заявил Пенда, уходя.
– Воистину так, – проронил Вульфхерд. – И да послужит это уроком всем язычникам.
Осенив себя крестом, прелат зашагал следом за Пендой к дому.
– Дашь нам знать, что будет? – спросил Этельхельм у Финана.
– Конечно, господин. Молитесь за него.
– Всей душой.
Я выждал, пока все члены витана не ушли с улицы, затем поглядел на Финана.
– Утред подгонит повозку, – заявил я. – Погрузи меня в нее. Потом едем на восток, мы все. Ситрик!
– Господин?
– Разыщи наших. Пройди по тавернам. Пусть будут готовы тронуться в путь. Ступай!
– Господин?! – проронил ирландец, удивленный моей внезапной деловитостью.
– Я умираю, – пояснил я и подмигнул.
– Правда?
– Надеюсь, что нет, но говори всем обратное.
Прошло некоторое время, но вот наконец сын пригнал повозку, запряженную парой лошадей. Меня уложили на подстилку из промокшей соломы. Я привел в Глевекестр большинство своих дружинников, и, пока мы ехали по улицам, они скакали впереди, позади и по бокам повозки. Народ при нашем приближении снимал шапки. Весть о неминуемой моей смерти каким-то образом уже разнеслась по городу, и люди валили из домов и лавок, чтобы проводить меня в последний путь. Священники крестили проезжающую мимо телегу.
Я боялся, что опоздал. Мой сын, пока мочился вместе с Пендой у церковной стены, узнал от него главные новости: Этельхельм послал воинов в Сирренкастр.
Мне стоило догадаться.
Вот ради чего меня пригласили на витан: не потому, что Этельред и Этельхельм хотели убедить Мерсию, что есть кому вступиться за Этельфлэд, но с целью выманить меня из Сирренкастра. Точнее, увести оттуда моих дружинников, потому что Этельхельм отчаянно хотел заполучить кое-кого в этом городе.
Ему нужен был Этельстан – мальчишка, лет десяти от роду, насколько я мог припомнить. Мать его была милой кентской девушкой, которая умерла, дав ему жизнь. Зато отец его был жив, и еще как жив. Его отец – не кто иной, как Эдуард, сын короля Альфреда, король Уэссекса. Эдуард женился на дочери Этельхельма и родил другого сына, и Этельстан превратился в помеху. Кто он – старший сын или же бастард, как утверждает Этельхельм? Если бастард, то у него нет прав, однако слухи упорно гласили, что Эдуард женился на той девчонке из Кента. И я знал, что слух этот правдив, потому что венчал пару отец Кутберт. Народ в Уэссексе делал вид, что верит в незаконное происхождение Этельстана, но Этельхельм опасался настойчивой молвы. Он боялся, что Этельстан станет соперником его внука в борьбе за трон Уэссекса, и явно решил принять меры. По словам Пенды, тесть короля отрядил два с лишним десятка воинов в Сирренкастр, где в доме Этельфлэд жил Этельстан. В мое отсутствие парня охраняли всего шестеро дружинников. Осмелится ли Этельхельм убить мальца? В этом я сомневался, но он наверняка попытается захватить его и увезти куда подальше, чтобы не создавал угрозы планам олдермена. И если Пенда прав, у высланного отряда день преимущества перед нами. Но Этельхельм явно обеспокоился, что я отправлюсь в Сирренкастр или хотя бы в Фагранфорду, из чего следовало, что его люди могут быть еще неподалеку. Вот почему я понес чушь про желание умереть в горах. Когда я соберусь умирать, то предпочту отбросить концы в теплой постели с девчонкой, а не на поливаемом дождем склоне мерсийского холма.
Гнать я не отваживался. Со стен Глевекестра за нами наблюдали, поэтому мы ехали мучительно медленно, как если бы дружинники старались не растрясти повозку с умирающим господином. Так продолжалось, пока мы не достигли букового леса на крутом склоне, поднимающемся в горы, где овцы все лето щиплют траву на лугах. Оказавшись среди деревьев, надежно укрывающих нас от любопытных глаз, я перебрался из телеги в седло своего скакуна. Годрика Гриндансона, слугу моего сына, я посадил править повозкой, остальные помчались вперед.
– Осферт! – крикнул я.
– Господин?
– Не останавливайся в Сирренкастре, – велел ему я. – Возьми двоих и позаботься о безопасности отца Кутберта. Вытащи слепого ублюдка из постели и доставь обоих в Сирренкастр.
– Обоих? Из постели? – Осферт подчас соображал весьма туго.
– А где еще их можно найти? – спросил я, и Финан расхохотался.
Отец Кутберт был моим священником. Я не хотел попа, но король Эдуард прислал его, и Кутберт мне понравился. Его ослепил Кнут. Меня постоянно уверяли, что Кутберт хороший священник, подразумевая, что он вполне справляется со своими обязанностями. «Какими обязанностями?» – поинтересовался я однажды у Осферта и получил ответ, что тот навещает больных, молится и читает проповеди. Но всякий раз, когда я заглядывал в церковь в Фагранфорде, мне приходилось ждать, пока поп оденется. Затем он появлялся с улыбкой, смущенный и взъерошенный, а минутой спустя выходила Мехраза, смуглокожая рабыня, на которой он женился. Настоящая красавица.
И Кутберту грозила опасность. Я не был уверен, знает ли Этельхельм, что это отец Кутберт обвенчал Эдуарда с его кентской избранницей. Если знает, то священнику надо заткнуть рот. Возможно, Эдуард и не раскрыл имени священника. Король любил сына, нравился ему и Кутберт. Но насколько далеко простирается его привязанность? Эдуард не был слабым королем, зато был ленивым – предпочитал переложить бо́льшую часть забот о королевстве на плечи Этельхельма и кучки исполнительных попов. И те, надо признать, управляли Уэссексом твердо и разумно. А у Эдуарда появилось время, чтобы охотиться и распутничать.
Пока король гонялся за оленями, кабанами и юбками, Этельхельм прибирал к рукам власть. И употреблял ее весьма толково. В Уэссексе вершилось правосудие, ремонтировались бурги, фирд упражнялся с оружием, а даны наконец усвоили, что вторгаться в Уэссекс себе дороже. Этельхельм тоже вел себя вполне достойно, пока не разглядел шанс стать дедом короля. Причем короля великого. Он будет направлять внука, как направлял зятя, и я не сомневался, что Этельхельм находится во власти тех же амбиций, какие обуревали Альфреда. То была мечта объединить всех саксов, взять четыре королевства и слить в одно. Мечта хорошая, но Этельхельму хотелось уверенности в том, что именно его семья претворит ее в жизнь.
И мне предстояло остановить его. Если получится.
Я должен был это сделать, потому что знал про законнорожденность Этельстана. Он являлся этелингом, первенцем короля, и, кроме того, я любил парня. Этельхельм не остановится ни перед чем, чтобы избавиться от него, а я – чтобы защитить.
Ехать нам было недалеко. Едва оказавшись на гребне холмов, мы учуяли дым, говорящий о близости очагов Сирренкастра. Мы спешили, и у меня ныли ребра. Земля по обе стороны римской дороги принадлежала Этельфлэд, и то была добрая земля. В полях, под охраной людей и собак, паслись первые ягнята. Эти угодья Этельфлэд получила от отца, однако брат мог отнять их. Неожиданный приезд Этельхельма в Глевекестр указывал на союз между Эдуардом и Этельредом. Или, скорее, на то, что Этельхельм принял решения, определяющие судьбу Мерсии.
– Как поступит он с мальцом? – спросил Финан, в голове которого явно крутились те же мысли, что и в моей. – Перережет глотку?
– Нет. Ты ведь знаешь, что Эдуарду нравятся близнецы. – У Этельстана была сестра-двойняшка, Эдгит.
– Упрячет Этельстана в аббатство, – предположил мой сын. – А Эдгит – в женский монастырь.
– Скорее всего.
– В какую-нибудь отдаленную обитель, – продолжал сын. – Где скотина-аббат выбивает из тебя дурь каждые два дня.
– Может попробовать сделать из него священника, – заявил Финан.
– Или будет надеяться, что парень заболеет и умрет, – сказал я и поморщился, когда конь въехал на грубо замощенный отрезок дороги. Дороги разрушаются. Все разрушается.
– Тебе не стоило ехать верхом, отец, – укорил меня сын.
– Болит постоянно, – возразил я. – И если прятаться от боли, так я ничего делать не смогу.
Однако путешествие выдалось мучительным, и, подъезжая к западным воротам Сирренкастра, я едва не плакал, но пытался скрыть боль. Вот интересно: способны ли мертвые видеть живых? Может, они собрались в главном пиршественном зале Валгаллы и наблюдают за теми, кого оставили на земле? Я представляю, как Кнут сидит там и думает, что вскоре я к нему присоединюсь и мы вместе поднимем рог с элем. В Валгалле нет боли, нет печали, нет слез, нет порушенных клятв. Я видел, как Кнут улыбается мне – не радуясь моей боли, но потому, что при жизни мы нравились друг другу. «Приходи, – говорил он. – Приходи ко мне и живи!» Искушение было сильным.
– Отец? – В голосе сына слышалась тревога.
Я заморгал, окутывавшая взор пелена рассеялась, и я увидел, что мы стоим у ворот и один из городских стражей хмуро смотрит на меня.
– Господин! – воскликнул он.
– О чем ты говорил?
– Люди короля в доме госпожи, – повторил воин.
– Люди короля! – выдохнул я, и стражник уставился на меня. Я повернулся к Осферту. – Не медли! Найди Кутберта! – Путь в Фагранфорду лежал через город. Потом я снова обратился к воину: – Люди короля?
– Короля Эдуарда, господин, – пояснил тот.
– И они до сих пор там?
– Насколько мне известно, господин.
Я пришпорил коня. Дом Этельфлэд принадлежал некогда римскому военачальнику. По крайней мере, я предполагал, что это был дом военачальника, – то было роскошное здание в углу старого римского форта. Стены форта обвалились, за исключением северной, образовывавшей часть городских укреплений, но оборонять дом не составляло труда. Он обрамлял просторный внутренний двор, внешние стены были сложены из камня цвета меда и не имели окон. Вход с колоннами смотрел на юг, а устроенная Этельфлэд новая дверь со двора конюшни вела через северную стену города. Ситрика с шестью парнями я отправил караулить именно этот северный вход, а сам с тремя десятками направился к небольшой площади перед южным. Там собралась толпа зевак – все гадали, зачем король Эдуард послал вооруженных людей в Сирренкастр. Толпа разошлась, когда копыта наших коней громко зацокали по улице, и вскоре мы оказались на открытом пространстве. Я заметил у дверей дома Этельфлэд двух копейщиков. Один сидел на каменной урне, в которой росла крохотная груша. При нашем появлении он встал и схватил щит, второй же застучал в закрытую дверь тупым концом копья. Оба были в кольчугах, шлемах, с круглыми щитами, на которых свежей краской был намалеван дракон Уэссекса. В двери был прорезан небольшой люк. Я заметил, как он приоткрылся и кто-то уставился на нас. Двое парней сторожили лошадей в восточной стороне площади, рядом с высокой бревенчатой церковью Этельфлэд.
– Пересчитай коней, – велел я сыну.
– Двадцать три, – почти без промедления ответил тот.
Значит, нас больше.
– Драки я не жду, – пробормотал я.
Затем изнутри дома донесся визг.
Визг, проникающий в уши с силой добротного копья, что пробивает ивовые доски щита.
– Боже правый… – выдохнул Финан.
Крик оборвался.

Глава вторая

Дверь дома Этельфлэд отворилась.
Появился Брайс.
Брайса я знал. Не то чтобы хорошо, но за долгие годы, пока мы теснили данов на север, наши пути не могли не пересечься. Я встречался с ним у лагерных костров, даже как-то перебросился парой слов перед битвой – а он был ветеран многих битв, человек, раз за разом встававший в «стену щитов», и неизменно под знаменем олдермена Этельхельма с изображением прыгающего оленя. Брайс умело обращался с оружием, был силен как бык, но недалек и поэтому так и не дорос до командира одного из крупных отрядов Этельхельма. Но сегодня, похоже, именно Брайса поставили во главе людей, отправленных на поиски Этельстана. Он устремился к нам – воин во всем ужасающем боевом облачении. Но я слишком часто выступал в таком обличье сам, чтобы впечатлиться зрелищем.
Кольчуга у него была добрая и плотная, наверняка франкской работы, но разрублена в полудюжине мест, и новые кольца сияли на фоне более тусклого металла старых. На нем были высокие сапоги из темной кожи, а пояс, туго затянутый на блестящей кольчуге, украшали серебряные ромбики. Меч был тяжелый и длинный, в красных ножнах, отделанных перекрещивающимися серебряными полосками. На шее серебряная цепь. На широкие плечи был накинут бордовый плащ, прихваченный у горла орнаментированной фибулой с вкраплениями граната. Шлем он не надел, волосы, длиннее, чем у большинства саксов, обрамляли лицо, видевшее многих врагов. На правой щеке Брайс нацарапал крест, а потом натер ранку сажей или грязью – таким образом оставался знак, говорящий, что его носитель – христианский воин. То был суровый человек, но каким еще мог он быть? Брайс стоял в «стене щитов», встречал атаки данов и остался жив. Он не был юн, его борода стала седой, а смуглое лицо испещряли глубокие морщины.
– Господин Утред, – приветствовал меня он. В голосе не слышалось почтения, скорее раздражение, будто мое прибытие оказалось досадной помехой. Что, надо думать, было истинной правдой.
– Брайс. – Я кивнул, не сходя с седла.
– Меня послал король, – доложил дружинник.
– Ты теперь служишь королю Эдуарду? – осведомился я. – Что стряслось? Господину Этельхельму надоел исходящий от тебя смрад?
Он пропустил оскорбление мимо ушей.
– Господин послал меня за маленьким ублюдком.
Я поднял глаза на деревянную башенку, венчающую церковь Этельфлэд. Там висел колокол, обошедшийся ей в тяжелый сундук серебра. Она очень гордилась колоколом, отлитым фризскими умельцами и переправленным через море. По краю его шла надпись: «Этельфлэд, по милости Божьей и при помощи святой Вербурх, сделала этот колокол». И по милости Божьей этот колокол треснул в первый же раз, как в него ударили. Я хохотал, когда это случилось, и с тех пор колокол не созывал народ на службу, но только ранил небеса своим надтреснутым звуком.
– Ты меня слышишь? – спросил Брайс.
Я не сразу отвернулся от лопнувшего колокола, потом смерил Брайса взглядом с головы до ног:
– За каким таким маленьким ублюдком?
– Ты знаешь за каким! – рявкнул он.
– Я куплю леди Этельфлэд другой колокол, – сказал я Финану.
– Ей это понравится, – ответил ирландец.
– И наверное, напишу на нем «дар Тора».
– А вот это ей совсем не придется по вкусу.
– Господин Утред! – прервал нашу болтовню Брайс.
– Ты еще здесь? – осведомился я, изобразив удивление.
– Где он?
– Кто?
– Ублюдок Этельстан.
– Я не знаю ублюдка по имени Этельстан. – Я покачал головой, потом повернулся к Финану. – А ты?
– Никогда о таком не слышал, господин.
– Мальчишка Этельстан, – выдавил Брайс, стараясь не выйти из себя. – Сын короля Эдуарда.
– Его нет дома? – Я снова изобразил удивление. – Он должен быть или дома, или в школе.
– Здесь его нет, – отрезал Брайс. – И в школе мы смотрели. Так что найди его.
Я тяжело вздохнул, потом спешился. Чтобы скрыть боль, потребовалось усилие, и мне пришлось на миг ухватиться за лошадь, дожидаясь, пока бок отпустит. Я не знал даже, смогу ли идти без помощи, но кое-как оторвался от седла.
– Звучит как приказ, – сообщил я Брайсу и сделал несколько медленных шагов по направлению к нему.
– Приказ короля, – заявил он.
– Короля Уэссекса? Но здесь-то Мерсия.
– Король желает, чтобы его сын вернулся в Уэссекс, – без выражения проговорил Брайс.
– Ты хороший воин, – сказал я ему. – Я готов биться рядом с тобой в любой «стене щитов», но не доверю тебе даже вынести свой ночной горшок. Умишка у тебя маловато. Вот почему ты не во главе дружины Этельхельма. Так что королю ты не служишь, ты ему не нужен. Тогда кто послал тебя? Этельхельм?
Я бесил его, но детина ухитрялся сдерживать гнев.
– Король хочет получить назад своего сына, – процедил он. – И ты, господин Утред, найдешь мальца и приведешь его сюда.
– Тебе это может показаться странным, но я не стану подчиняться твоим приказам.
– Э, станешь, – хмыкнул он. – Станешь.
Ему казалось, что он скрыл свою нервозность за воинственностью, но я видел его смущение. Брайс получил приказ доставить Этельстана, но мальчик пропал, а воинов у меня больше, чем у него. Однако Брайс не собирался отказываться от задания, но вознамерился выполнить его так же, как все другие встававшие перед ним проблемы, – идя напролом. Он обернулся к дому и крикнул:
– Приведите ее!
Дверь распахнулась, и какой-то человек вытолкнул на свет Стиорру. По толпе прокатился ропот, потому как лицо моей дочери было перепачкано кровью, а к груди она прижимала разодранное платье. Финан склонился в седле и положил мне на плечо руку, стараясь удержать, но этот жест был излишним. Я был разъярен, это да, но не до потери рассудка. Я был слишком слаб, чтобы нападать на Брайса, да и вдобавок гнев мой был холодным. Я намеревался одержать верх в этом противостоянии, но не посредством грубой силы. Не сейчас. Брайс тем временем считал, что у меня нет иного выбора, кроме как подчиниться ему.
– Ты приведешь мальца, – с ухмылкой заявил он, – и твою дочь отпустят.
– А если не приведу?
Детина пожал плечами:
– Ты ведь его найдешь, не так ли?
Я обернулся и кивнул сыну:
– Подойди сюда.
Выждал, пока Утред спешится и приблизится ко мне.
– Где он? – вполголоса спросил я.
Если кто и знает, где прячется Этельстан, так это мой сын. Парень посмотрел на Брайса, потом повернулся к западному саксу спиной.
– Он часто бывает в кузнице, – сказал он мне.
– В кузнице?
– Кузнице Годвульфа. У него там друзья. – Утред говорил тихо, чтобы Брайс не услышал. – Сын и дочь Годвульфа. На самом деле он ходит встречаться с девочкой.
– Но ему всего десять!
– Девять, как мне кажется. А ей двенадцать.
– Ему нравятся женщины постарше, а? – хмыкнул я. – Ступай разыщи маленького мерзавца и приведи сюда. Только потяни время, не спеши.
Сын кивнул и удалился, проталкиваясь через молчаливую толпу.
– Куда он идет? – потребовал сообщить Брайс.
– За мальчишкой, конечно, – сказал я.
Западный сакс подозревал подвох, но ему не хватало ума смотреть дальше одного хода вперед, хотя сам этот ход казался ему, наверное, хорошей идеей.
– Вели своим людям уйти, – распорядился он.
– Уйти? – Я сделал вид, что не умнее Брайса.
– Уйти! – гаркнул он. – Пусть скроются из виду, сейчас же!
Брайс полагал, что тем самым избавляется от угрозы, но, по правде говоря, потребовал именно того, о чем я мечтал.
– Пусть ребята идут на городскую стену, – негромко бросил я Финану. – И когда я дам знак, врываются в дом через крышу конюшни.
– Ты что ему сказал? – пожелал узнать Брайс.
– Велел ждать в таверне «Ячмень», – ответил я. – Там хороший эль, куда лучше вонючего дерьма, которое подают в «Грязном гусе».
Я кивнул Финану, и он увел людей, которые быстро затерялись в одной из узких улочек, примыкавших к площади перед церковью. Я выждал, пока не затих цокот копыт, потом медленно подошел к дочери.
– Как тебя зовут? – спросил я воина, державшего Стиорру.
– Хротгард, – представился тот.
– Молчать! – цыкнул на него Брайс.
– Хротгард, если причинишь ей вред, – предупредил я, – то умрешь очень медленно.
Брайс сделал два быстрых шага и встал прямо передо мной.
– Хротгард будет делать то, что я ему прикажу, – заявил он, и я ощутил его зловонное дыхание. Впрочем, сам он тоже мог унюхать смрад гноя, сочащегося из моей раны.
– И ты прикажешь ему отпустить ее, когда я передам тебе Этельстана? – уточнил я. – Ты ведь этого хочешь.
Детина кивнул. Он все еще мучился подозрениями, но был слишком глуп, чтобы разглядеть ловушку. Вот бы боги всегда посылали мне тупых врагов.
– Ты знаешь, где мальчик? – спросил он.
– Нам кажется, что да, – отозвался я. – И действительно, если королю потребовался его сын, то кто я такой, чтобы стоять на пути?
Брайс поразмыслил немного над вопросом и, видимо, пришел к выводу, что я совершенно подчинился его требованиям.
– Король попросил господина Этельхельма привести мальчика, – добавил он, пытаясь придать лжи подобие правды.
– Тебе следовало сказать мне это с самого начала, – заявил я. – Потому что Этельхельм всегда был мне по душе.
Брайс, смягченный этими словами, выдавил полуулыбку.
– Но я не люблю людей, которые обижают мою дочь, – закончил я.
– Это произошло случайно, господин, – заверил он меня слишком поспешно. – Виновный будет наказан.
– Хорошо, – бросил я. – А теперь давай ждать.
Мы ждали, пока парни Финана спешивались, а затем взбирались на городскую стену по ступенькам, спрятанным позади церкви, о которых Брайс понятия не имел. Старый форт, основная часть которого разрушилась, располагался в углу этих стен, так что укрепления образовывали северную и западную стороны дома Этельфлэд. Помещения слуг и конюшни находились в северной части. За годы крыши их сгнили и были заменены соломенной кровлей, настеленной на стропила и обрешетку из прутьев. Стоило отбросить солому и раздвинуть прутья, и любой с легкостью мог попасть в конюшни. Я уже видел ирландца и его ребят на стене; их заметил бы и Брайс, если бы обернулся, но я отвлекал его внимание, расспрашивая про Теотанхель и слушая его рассказ об участии в битве. Я делал вид, что заинтересован, и требовал новых подробностей, а мои воины тем временем пригибались, чтобы их не было видно. Только один стоял во весь рост, лениво облокотившись на внешнюю сторону укреплений.
– А как быть с близняшкой-сестрой? – уточнил я.
– Ее тоже нужно отвезти к королю, – заявил Брайс.
– А где она сейчас?
– В доме. С кухонными работницами.
– Лучше позаботиться, чтобы ей не причинили вреда, – посоветовал я.
– С ней все в порядке, – заверил Брайс.
Я повернулся.
– Ты меня прости, – пропыхтел я. – Но моя рана все еще болит. Мне бы присесть.
– Я молюсь о твоем выздоровлении, – выдавил детина, хотя эти слова явно дались ему с трудом.
– Все случится по воле богов. – Я вернулся к своей лошади, которую держал Эдрик, парнишка лет восьми или девяти, мой новый слуга.
Брайс тоже отошел, вернувшись к двери дома, и остановился близ Стиорры.
Та глядела на меня. Я был плохим отцом, хотя всегда любил своих отпрысков. Однако маленькие дети сильно утомляли, а пока они подрастали, я постоянно сражался. Я сделал из сына воина и гордился им, но Стиорра меня озадачивала. Она была младшенькой, и смотреть на нее доставляло боль из-за сходства с умершей матерью: она была высокой и стройной и унаследовала от матери продолговатый череп, черные волосы, темные глаза и серьезное выражение лица, которое становилось прекрасным, стоило ему озариться улыбкой. Я не слишком хорошо знал дочь, потому что воевал, пока она росла, и воспитывала ее Этельфлэд. Бо́льшую часть детства девочка провела среди монахинь в Кракгеладе, где ее наставляли в религии и женских ремеслах. По характеру дочь была доброй, хотя под медом пряталась сталь, и всегда с любовью относилась ко мне, но я не брался угадать, что она думает на самом деле. Ей уже пришло время выходить замуж, но мне не удавалось найти ни одного подходящего для нее жениха, да и она сама никогда не высказывала желания вступить в брак. Да и вообще говорила Стиорра мало, пряча свою истинную суть за молчанием и спокойствием.
Нижняя ее губа была разбита, она распухла и кровоточила. Кто-то сильно ударил ее, и я решил найти этого человека и убить. Стиорра – моя дочь, и никто не смеет бить ее без моего разрешения, да и теперь она слишком взрослая, чтобы можно было поднимать на нее руку. Детей дозволялось воспитывать ремнем, но едва ребенок подрастал, порки прекращались. Мужья бьют жен, это естественно, хотя я никогда не трогал ни Гизелу, ни какую-либо другую из моих возлюбленных. И в этом я не одинок. Многие мужья не колотят своих жен, хотя закон это позволяет, а Церковь поощряет. Но мужчине не делает чести избиение слабых. Этельред бил Этельфлэд, но то был слабак, а слабак всегда пытается доказать свою силу, поднимая руку на женщину.
Я размышлял об этом и смотрел на дочь, которая стояла прямо и спокойно. Порыв ветра принес волну дождя. Я удивленно поднял голову, потому как день, казалось, был погожим, но дождик вскоре перестал.
– Господин! – резко окликнул меня Брайс.
В нем снова пробудились подозрения, но, прежде чем он успел их озвучить, появился мой сын с Этельстаном.
– Приведи мальца сюда, – приказал Брайс Утреду.
– Ко мне, – распорядился я, и сын покорно подошел с Этельстаном к моему стремени.
Я улыбнулся парню, которого любил как родного. Это был хороший мальчик: озорной, как и полагается мальчишке, но умный и упорный. Он уже начал упражняться с оружием, учился обращению с мечом и щитом, и уроки пошли ему на пользу. Со временем, думалось мне, из него вырастет красивый молодой человек. У Этельстана были темные волосы, узкое лицо и зеленые глаза, которые, я подозревал, он унаследовал от матери.
– Ты получишь парнишку, когда я получу свою дочь, – заявил я Брайсу.
Требование озадачило. Он был так глуп! Его мозги, подумалось мне, видно, сделаны из ячменной каши. Хороший воин, это да, но людей, подобных Брайсу, нужно всегда держать на поводке, как псов. Этельхельм наверняка послал Брайса в Сирренкастр в расчете, что тот сделает все для исполнения приказа. Детина будет неутомим, как гончая, идущая по следу кабана. Но когда вепрь погружает в брюхо собаке клыки, та понимает, что проиграла. Брайс все еще думал, что давалось ему нелегко, но в итоге учуял в моих словах подвох.
– Мы устроим обмен за городом, – предложил он.
– За городом? – спросил я, сделав вид, что не понимаю.
– За дурака меня держишь? – осведомился он.
– Ничего подобного, – мягко возразил я.
– Твои люди останутся внутри стен, – распорядился он. – А ты выведешь мальчишку за ворота.
Я нахмурился, словно обдумывая его предложение, которое, разумеется, делало Брайсу честь. Он скумекал, что среди узких улочек Сирренкастра моя дружина одолеет его людей, зато обмен на открытом месте за городом позволяет не опасаться подобной ловушки.
– Ну? – напирал он.
Я посмотрел на человека на стене и очень медленно вскинул голову, выждал, а потом резко кивнул. Воин на стене исчез, но Брайс, разумеется, отнес кивок на свой счет.
– Будь по-твоему, – сдался я. – Но мне нужно твое честное слово.
– Мое слово, господин?
– Человек, ударивший мою дочь, должен быть наказан.
– Я ведь обещал, не так ли?
Я подвел коня немного ближе. Копыта звонко били по римской мостовой.
– Я требую, чтобы ты выдал этого человека мне, – заявил я.
– Его накажут, – упрямо повторил Брайс.
Затем послышались крики и безошибочно узнаваемый звон мечей, и я понял, что Финан со своими людьми проник в дом. Они не стали утруждаться, растаскивая солому и разбирая обрешетку, а спрыгнули на крышу, которая сразу проломилась. Первым, надо полагать, сиганул Гербрухт, фриз, который никогда не переставал есть и весил как добрая лошадь. Остальные парни последовали через дыру, проделанную его тушей. Я и ухом не повел, просто смотрел на Брайса.
– Ты выдашь мне этого человека, – повторил я, но вполне мог не сотрясать воздух, потому что сакс услышал возню и сообразил, что его обманули.
Я собирался направить на него коня, чтобы сбить противника с ног, но Брайс уже выхватил меч и бежал на меня.
– Ублюдок! – ревел он.
Он двигался быстро. Ни один воин не протянет долго, не будучи проворен, но для такого здоровяка Брайс перемещался на удивление стремительно. В одно мгновение он покрыл несколько разделяющих нас шагов и взмахнул мечом перед мордой моего скакуна. Я дернул поводья и едва не заорал от боли, залившей нижнюю часть ребер. И решил, что пропал, – Брайс стащит меня с седла и либо прикончит, либо, если в нем есть хоть капля здравого смысла, захватит в качестве нового заложника.
Но если детина был быстр, то моего сына стоило сравнить с молнией.
Меч Брайса так и не коснулся ни меня, ни лошади. Я едва успел сообразить, что произошло, как Утред выхватил свой сакс по имени Аттор и метнул. Короткий клинок ударил Брайса по ногам, и тот споткнулся. Я слышал грохот, с которым он упал, но на удивление быстро поднялся. Утред уже выхватил свой длинный меч, драгоценный Клюв Ворона. Этельстана он оттеснил назад, подальше от схватки.
– Иди сюда, эрслинг! – крикнул он Брайсу с вызовом.
Толпа, до того безмолвная, разразилась воплями.
– Ублюдок! – прорычал Брайс.
Отпихнув Аттор, он бросился на моего сына. Брайс, напомню, был опытный мечник, человек, всю жизнь упражнявшийся с клинком, которому умелое обращение с оружием принесло достаток. Он не ведал страха, а у Утреда, моего наследника, было открытое лицо, всегда улыбчивое и обманчиво невинное. Западный сакс решил, что срубит его двумя или тремя ударами. И первый же, рубящий с замаха, должен был рассечь моему сыну живот подобно ножу, вспарывающему мешок с угрями.
Утред отскочил и рассмеялся. Потом опустил Клюв Ворона и снова захихикал, а Брайс заглотил наживку и атаковал повторно, на этот раз нанеся укол. Когда Клюв Ворона поднялся, чтобы отразить его, сакс увел меч в сторону, минуя клинок сына, и потянул на себя с расчетом перепилить противнику шею. Все было проделано быстро и мастерски. Утред отпрянул назад и чуть в сторону, и лезвие прошло буквально в пальце от него. Брайс немного потерял равновесие, мой парень потянулся и толкнул здоровяка острием Клюва Ворона.
– Ты медлительный, – с упреком сказал он, когда западный сакс зашатался.
– Ублюдок! – Похоже, Брайс знал только одно ругательство.
Он утвердился на ногах и уставился на моего сына, увидел дерзкую ухмылку на невинном лице, и его обуяла ярость.
– Ублюдок! – заорал сакс и бросился вперед, снова в попытке нанести укол, но Утред без труда отвел его. Верзила с поразительной скоростью замахнулся, целя рубящий удар в голову сопернику, но снова Клюв Ворона встал на пути. До меня донесся звон клинков, показавшийся мне странным.
Клинки ударились друг о друга. Звук не походил на звон колоколов, но эхо все же послышалось. А следующий удар Брайса вообще сопровождался дребезжанием, сходным с боем колокола Этельфлэд. Меч не сломался, однако звук не предвещал ничего доброго, и сакс это уловил. Он отступил на шаг.
Из дома повалили воины. Это были парни Брайса, но мои преследовали их по пятам, и никто не вмешался, когда сын впервые перешел в нападение. До того он ограничивался обороной и дразнил Брайса, но теперь распластался в ложном выпаде с целью отвлечь противника. За ним последовал рубящий удар на уровне пояса, который Брайс тоже отразил. Удар не был особо быстрым или коварным, но, встретившись с Клювом Ворона, меч сакса сломался. Он разлетелся на две половины, а Утред провернул кисть и приставил острие своего оружия к горлу Брайса.
– Как с ним быть, отец?
– Брось то, что осталось от твоего клинка! – велел я Брайсу.
Тот медлил, поэтому я вытащил Осиное Жало, свой сакс, и протянул Этельстану, укрывавшемуся за моим конем.
– Парень, если он не бросит меч, – заявил я мальчику, – то переруби ему этим клинком хребет пониже шеи. Пора тебе узнать, как убивать человека.
Этельстан заколебался, не зная, всерьез я или нет. Я сунул ему сакс.
– Бери! – приказал я. Малец взял короткий меч, затем снова посмотрел на меня. – Ты сын короля и в один прекрасный день сам можешь стать королем. Ты будешь раздавать в дар жизнь и смерть, так что учись делать это.
Этельстан сделал шаг к Брайсу, который наполовину повернулся, но потом застыл, когда мой сын проколол острием Клюва Ворона кожу на его шее. Тут наконец Брайс взялся за ум и уронил обрубок меча.
– Пусть живет, – бросил я Этельстану, который с облегчением повиновался приказу.
Из дома выбежало шестнадцать западных саксов. Драться они не рвались, и люди Финана занимались тем, что отбирали у них оружие. Освобожденная Стиорра подбежала ко мне. Я улыбнулся ей и взял за руку:
– Кто тебя ударил?
– Священник, – ответила дочь.
– Священник? – изумленно переспросил я, потом заметил среди пленников попа. Это был мрачный, злой человек в черной рясе, с тяжелым серебряным крестом на шее. Был он немолод, лет за сорок, с густыми седыми бровями и узким ртом.
– Это он заставил тебя закричать?
– Я услышала стук копыт и подумала, что это ты, – объяснила девочка. – Поэтому закричала.
– И тогда он ударил тебя?
– Нет, раньше, – с горечью возразила она. – И еще разорвал это. – И указала на разодранное льняное платье.
Финан быстрыми шагами пересек площадь.
– Ублюдки не хотят драться, – доложил он, и в голосе его угадывалось разочарование.
Брайс и его отряд стояли у двери под охраной моих воинов.
– Загоните их обратно в дом, – приказал я, потом сделал глубокий, болезненный вдох и повернулся к толпе. – Все кончено! Глядеть больше не на что! Возвращайтесь к работе!
Отец Креода, священник из церкви Этельфлэд, заведовавший также маленькой городской школой, поспешил к Этельстану. Обхватив голову парнишки ладонями, он закрыл глаза и, похоже, возносил благодарственную молитву за спасение подопечного.
– Отец Креода! – окликнул я его. – Выходит, мелкий ублюдок не был в школе?
– Нет, господин.
– А должен был быть?
– Да, господин.
– Так выпори его.
– Это не принесет пользы, господин, – уныло признался поп.
Отец Креода был человек достойный, открытый и честный. В Мерсию он перебрался из Уэссекса и разделял мечту короля Альфреда в образованное общество, богобоязненное и трудолюбивое, и я не сомневался, что Этельстан, хитрый, как куница, давно пришел к выводу, что бояться священника особо не стоит.
– Пользы не принесет, зато поднимет тебе настроение, – сказал я, потом наклонился, чтобы забрать у Этельстана меч. – А если ты не выпорешь, это сделаю я. И убери ухмылку со своей морды! – Последнее было адресовано мальчишке.
Но я и сам ухмылялся. И гадал, каких новых врагов нажил только что. И понимал, что наживу еще кучу.

* * *

Жилище Этельфлэд имело внутренний двор. Дом походил на лунденский, в котором я жил с Гизелой, но побольше. В середине двора имелся квадратный прудик, поверхность которого густо покрывала лягушачья икра. Мне часто представляется, как римляне жили в этих домах. После себя они оставили картинки, нарисованные на стенах или на маленьких плитках пола, однако изображения выцвели и либо расплылись, либо потрескались. Но сохранилось достаточно, дабы поведать нам, что римляне ходили, завернувшись в белое полотно, а иногда в обшитой металлическими пластинами юбке, надевавшейся ниже нагрудника. А еще часто щеголяли голышом, особенно женщины. На полу самой большой комнаты Этельфлэд были нарисованы нагие девушки, убегающие по лиственному лесу от мужчины с рогами козла и мохнатыми ногами, тоже козлиными. Когда отец Креода прибыл в Сирренкастр, то поначалу настаивал, чтобы картину совершенно уничтожили, поскольку, мол, на ней представлен языческий бог, но Этельфлэд отказалась. «Он постоянно глядит на нее, – с усмешкой поделилась она со мной. – Поэтому я сказала ему, что это предупреждение насчет опасностей язычества».
Вот и теперь отец Креода смотрел на картину, а точнее, пялился на одну грудастую деваху, оглядывающуюся на догоняющего бога-козла.
– Хороша, отец, – заметил я, и поп тут же отвел взгляд, закашлялся, но ничего не сказал. Я не просил его входить в дом, но он все равно пошел и ни на шаг не отходил от Этельстана.
– Так, значит, в школе ты не был, – обратился я к мальцу.
– Я про нее забыл, господин, – ответил он.
– Ты находился в кузнице? – спросил я, словно не замечая его ухмылку.
– Да, господин.
– Потому что там твоя подружка?
– Подружка, господин? – невинно осведомился парень и затряс головой. – Нет, господин, я пришел потому, что Годвульф кует для меня меч. Он учит меня работе с металлом.
Я взял руки мальчика в свои, поглядел на его запястья и обнаружил крошечные отметки ожогов в тех местах, где искры попали на кожу.
– Годвульф знал, что тебе полагается быть в школе?
Этельстан ухмыльнулся:
– Знал, господин. Но он тоже думает, что лучше мне учиться чему-нибудь полезному.
– Полезному? – проворчал я, стараясь придать себе строгий вид, но малец почувствовал, наверное, мое одобрение его ответом, потому как улыбнулся. Следующий мой вопрос был обращен к Креоде. – Чему ты учишь его, отец?
– Латыни, господин, житиям святых, ну и, конечно, грамоте.
– Латынь полезна?
– Еще бы! Ведь на этом языке составлено наше Священное Писание.
Крякнув, я сел, что было большим облегчением. Финан согнал пленников в помещение на противоположной стороне двора, а в комнате, где по полу бежали обнаженные девушки, остались только мои родные, отец Креода и Этельстан. Эту просторную палату Этельфлэд любила больше других.
– Значит, ты слышал, что сюда пожаловали вооруженные люди? – спросил я у Этельстана.
– Да, господин.
– И тебе хватило ума оставаться в кузнице?
– Годвульф сказал, чтобы я сидел там, господин.
«Неплохо для кузнеца», – подумал я, потом посмотрел на Стиорру:
– А ты?
– Я, отец?
– Что ты сделала, когда пришли воины Брайса?
– Встретила их, отец, – едва слышно промолвила она. – Я думала, что они от короля Эдуарда.
– Тогда почему священник ударил тебя?
– Хотел узнать, где Этельстан, а я ему не говорила.
– Ты знала?
– Знала, – подтвердила она, посмотрев на мальчика и улыбнувшись.
– Но им не сообщила. Почему?
– Потому что они мне не понравились.
– И воины тебе не поверили?
Она кивнула.
– Отец Алдвин разгневался.
– Они обыскали школу и церковь, – вмешался отец Креода.
– И когда не нашли Этельстана, – продолжила дочь, – отец Алдвин назвал меня лживой сукой и велел говорить правду.
– Лживой сукой?
Она кивнула. Слуга прихватил ей платье одной из фибул Этельфлэд и отер кровь с лица, но губа оставалась распухшей и выдавала след от удара.
– Он вышиб тебе зуб?
– Нет, отец.
Отворив дверь, небрежной и уверенной походкой вошел Финан. Я посмотрел на него.
– Ты учил моего сына владеть мечом, – заметил я.
– Да.
– Он быстрее тебя.
– С годами я становлюсь медленнее, господин. – Ирландец ухмыльнулся.
– Ты хорошо его научил, – продолжил я. – Он танцевал вокруг Брайса, как сокол вокруг цапли. Сколько убитых?
– Всего двое, – ответил Финан. – И четверо раненых. Остальные под стражей.
Я посмотрел на отца Креоду:
– Уведи Этельстана в другую комнату и вбей в него порцию латыни. Финан, приведи ко мне того священника.
Допрашивать Брайса не имело смысла – он просто цепной пес Этельхельма. А вот священник, как я подозревал, стоял на самом деле во главе отряда. Этельхельм мог положиться на Брайса при необходимости пробить лбом любое препятствие, но никогда не поручил бы дело тонкое и требующее ума. Отца Алдвина наверняка послали давать советы и отвечать за Этельстана. Мне хотелось вызнать, какая судьба готовилась парню.
Перешагивая через порог, поп споткнулся, – видимо, его подпихнул в спину Финан, который вошел следом и притворил дверь.
– Он возражал, – хмыкнул ирландец.
– Я капеллан господина Этельхельма, – заявил отец Алдвин. – Его духовник и наставник во Господе.
– Ты мой пленник, – поправил его я. – И сообщишь мне, что приказал тебе олдермен Этельхельм.
– Ничего я тебе не скажу. – Священник презрительно скривился.
– Врежь ему, – велел я сыну, но Утред заколебался. Христианские колдуны обладают силой, мой парень опасался последствий.
– Вот видишь! – Алдвин хмыкнул. – Мой Бог оберегает меня. – Он наставил палец на моего сына. – Только прикоснись ко мне, молодой человек, и будешь вечно гореть в аду!
– Откуда нам знать, священник ты вообще или нет? – спросил я.
– Я капеллан господина Этельхельма!
– Алдвин, да? – Я нахмурился. – Так тебя зовут? Помнится, я как-то встречался с отцом Алдвином. Это был старик с длинными седыми волосами и трясущейся рукой. Его разбил паралич, помнишь, Финан?
– Все так, он и есть. – Ирландец подхватил мою выдумку и раскрасил ее. – Хромой коротышка. Еще слюни пускал.
– Получается, это не отец Алдвин.
– Точно, этот ведь не слюнявый.
– Ты самозванец, – сказал я попу.
– Нет… – начал было он, но я его оборвал.
– Стащите с него рясу, – велел я Финану. – Он такой же священник, как и я.
– Ты не посмеешь!.. – заорал отец Алдвин, но крик оборвался, потому что кулак Финана погрузился ему в живот.
Ирландец прижал Алдвина к стене и обнажил нож.
– Видишь? – обратился я к сыну. – Это самозванец. Он только выдает себя за священника, как тот жирный малый, который объявился прошлой зимой в Сирренкастре.
Тот тип собирал монеты, говоря, что это на прокорм бедных и голодных, но занимался только тем, что набивал свое брюхо, пока отец Креода не допросил его. Жирдяй не смог даже прочитать Символ веры, поэтому мы содрали с него облачение до рубахи и выставили вон из города.
Когда Финан стал распарывать черную рясу, Алдвин издал сдавленный звук. Ирландец убрал нож, потом разодрал балахон посередине и сорвал с плеч попа. Алдвин остался в одной грязной сорочке, доходящей до колен.
– Видишь? – повторил я. – Это не священник.
– Ты совершаешь преступление пред Господом! – прошипел мне Алдвин. – Господом и Его святыми!
– Да я крысиного дерьма не дам за твоего божка, – сказал я. – Кроме того, ты не священник. Ты самозванец.
– Я… – Продолжения не последовало, потому как Финан снова ударил его в живот.
– Говори, самозванец, что собирался сделать Этельхельм с принцем Этельстаном? – спросил я.
– Он не принц, – выдавил Алдвин.
– Утред, – я посмотрел на сына, – врежь ему.
Сын помедлил с удар сердца, потом пересек комнату и отвесил священнику тяжелую оплеуху.
– Хорошо, – похвалил я.
– Мальчишка – ублюдок, – заявил Алдвин.
– Еще разок, – обратился я к сыну, и тот с силой приложил попу тыльной стороной ладони.
– Король Эдуард и мать Этельстана обвенчались в церкви, и священник, который их поженил, жив, – сообщил я.
Я надеялся, что отец Кутберт еще жив, и, судя по изумленной реакции Алдвина, это было так. Алдвин уставился на меня, пытаясь понять, правду я сказал или нет. Мне подумалось, что, если бы ему сообщили о существовании отца Кутберта, он так бы на меня не смотрел.
– Он жив, – продолжил я, – и покажет под присягой, что обвенчал Эдуарда и леди Экгвин. А это означает, что Этельстан – старший сын короля, этелинг, наследник трона.
– Ты лжешь, – произнес Алдвин, но без убежденности.
– Так ответь мне на вопрос: как собирались вы поступить с этелингом? – терпеливо спросил я.
Потребовались время и угрозы, но в итоге он заговорил. Этельстану предстояло отправиться за море в Нейстрию, большую полосу гористой земли, образующую западную провинцию Франкии.
– Там есть один монастырь, – сообщил Алдвин. – Мальчика передадут тамошним монахам на воспитание.
– Поместят в заключение, ты хотел сказать.
– На воспитание, – не сдавался Алдвин.
– В месте, охваченном войной, – продолжил я.
Провинцию Нейстрия разоряли норманны, целые орды людей, решивших, что Франкия сулит более легкую добычу, нежели Британия. Любой монастырь в тех бесприютных местах на берегах океана неизбежно должны были разграбить жадные викинги, а всех его обитателей предать мечу.
– Ты хотел убить этелинга, не обагрив кровью собственные руки, – обвинил его я.
– В Нейстрии есть святые люди, – пробубнил поп.
– Святые тюремщики. Королю Эдуарду известно об этом?
– Король согласился передать сына-ублюдка на воспитание Церкви, – заявил Алдвин.
– Он думает, что речь идет о некоем монастыре в Уэссексе, – предположил я. – А не о дыре в Нейстрии, где рано или поздно какой-нибудь норманн выпустит его сыну кишки.
– Или продаст в рабство, – негромко заметил Финан.
Это выглядело правдоподобно. Этельстан и его сестра, двое детей? На невольничьих рынках Франкии за них можно выручить неплохую цену.
– Ублюдок, – бросил я Алдвину. – А что до его сестры? Ее ты тоже хотел сделать рабыней?
Поп ничего не ответил, только вскинул голову и с вызовом уставился на меня.
– Ты ездил в Нейстрию? – спросил я, повинуясь некоему порыву.
Алдвин замялся, потом покачал головой:
– Нет, с какой стати?
Я стоял, морщась от невыносимой боли. Затем вытащил Осиное Жало и подошел к священнику так близко, что ощутил его зловонное дыхание.
– Даю тебе еще один шанс, – рыкнул я. – Ты ездил в Нейстрию?
Он снова заколебался, на этот раз от страха перед коротким лезвием сакса.
– Да, – признался поп наконец.
– И с кем ты там встречался?
Я повел Осиным Жалом, и пленник вздрогнул.
– С аббатом монастыря Святого Стефана в Кадуме, – в испуге выпалил он.
– Лживый ублюдок, – бросил я. Если бы в его планы входило всего лишь поместить парня в монастырскую школу, хватило бы простого письма. Я поднял клинок, задрав обтрепанную полу его сорочки. – С кем ты встречался?
Алдвин затрясся, ощутив прикосновение острия к своим чреслам.
– С Хрольфом, – прошептал он.
– Громче!
– С Хрольфом!
Хрольф – норманн, вождь, который пришел со своими кораблями во Франкию и разграбил прибрежные поселения. До Британии доходили вести, что Хрольф захватил изрядный кусок Нейстрии и намерен осесть там.
– Намеревался сбыть близнецов Хрольфу? – поинтересовался я у попа.
– Хрольф – христианин. Он позаботился бы о них как подобает!
– Хрольф такой же христианин, как и я! – рявкнул я. – Он так говорит, потому что такую цену надо заплатить франкам за право остаться там. Я бы тоже сказал, дай мне новое королевство. Ты продал бы Этельстана и Эдгит этому ублюдку, и как тот с ними поступил бы? Убил их?
– Нет, – выдавил священник, но без особой уверенности.
– И внук господина Этельхельма остался бы единственным наследником престола Уэссекса. – Я поднял острие Осиного Жала выше, и оно коснулось живота Алдвина. – Ты предатель, Алдвин. Ты умышлял отнять жизнь у старших детей короля.
– Нет, – снова пролепетал он.
– Так назови мне причину, по которой мне не следует тебя убивать.
– Я священник! – взвизгнул поп.
– Ты одет не как священник, – ответил я. – И ты ударил мою дочь. Священники так себя не ведут, не правда ли?
Возразить ему было нечего. Моя слава убийцы попов известна всем. Большинство, ясное дело, опасается прикончить священника или монаха, зная, что за это пригвожденный Бог станет вечно их мучить, но я мести христианского Бога не боялся.
– Алдвин, ты предатель, – повторил я. – Так почему бы мне тебя не убить? Ты это заслужил.
– Дай мне, – послышался голос моей дочери, и я удивленно обернулся. Стиорра сделала два шага вперед и обратила ко мне лицо, совершенно лишенное выражения. Ее правая рука протянулась к саксу. – Дай мне.
Я покачал головой.
– Убивать – не женское дело, – сказал я.
– Почему нет? – спросила она. – Мы даем жизнь, так почему бы и не забрать ее?
– Нет, – проговорил Алдвин. – Нет!
Я не слушал его.
– Убить человека труднее, чем ты думаешь, – сказал я Стиорре. – И хотя ублюдок заслуживает смерти, покончить с ним нужно быстро.
– Почему? – осведомилась дочь. – Отец, он хотел насладиться мной. Неужели это было бы быстро?
– Подумай о душе, – сказал мой сын.
– Душе? – Она повернулась к нему.
– Бог видит твои поступки, – увещевал Утред. – Убийство священника – несмываемый грех.
– Не для моих богов, – заявила Стиорра, и я уставился на нее, не веря собственным ушам. Мне хотелось сказать что-то, но слова не шли, поэтому я просто смотрел. Она повернулась ко мне и улыбнулась. – Моя мать была язычница, и ты язычник. Почему бы и мне не быть ею?
Лицо сына выражало ужас, Финан ухмылялся.
– Ты почитаешь моих богов? – уточнил я.
– Да, отец.
– Но тебя же растили христианкой! – воскликнул ее брат.
– Как и отца, – ответила девочка, не сводя с меня глаз. – И тебя тоже, брат. Только не рассказывай, что ты не молишься нашим богам. Я знаю. – Потом Стиорра посмотрела мимо меня на Алдвина, и взгляд ее окаменел. В этот миг она так сильно походила на мать, что мне стало больно.
– Отец, позволь мне, – сказала дочь и снова протянула руку.
Я отдал ей Осиное Жало.
– Нет! – вскричал Алдвин.
Левой рукой Стиорра выдернула клок разодранного платья из-под фибулы, так что обнажилась одна грудь.
– Ты это хотел увидеть, поп? – спросила она. – Так смотри!
– Нет! – заскулил Алдвин. Он согнулся, не отваживаясь поднять глаз.
– Стиорра! – прошептал мой сын.
Но моя дочь не знала жалости. Я наблюдал за ее лицом, когда она убивала священника, и оно было суровым, холодным и решительным. Сначала она рубанула его, взрезав коротким лезвием кожу на голове и шее, затем посекла руки, которыми он пытался защититься. Ее грудь и платье забрызгало кровью, когда она свалила попа двумя новыми ударами в голову, и лишь потом дочь сжала недлинную рукоять Осиного Жала обеими ладонями и с силой полоснула по горлу. Клинок засел, и, крякнув от натуги, Стиорра провела им взад-вперед, перепиливая глотку. Она смотрела, как поп валится, как кровь лужей заливает изображение одной из убегающих от бога-козла обнаженных женщин. Дочь наблюдала за умирающим Алдвином, а я смотрел на нее. По ее лицу всегда было трудно читать, но я не замечал ни малейшего отвращения от устроенной ею бойни, только нечто вроде любопытства. Когда священник задергался и стал издавать булькающие звуки, она даже слабо улыбнулась. Пальцы попа заскребли по плиткам пола, потом он сильно выгнулся и затих.
Стиорра протянула мне меч рукоятью вперед.
– Спасибо, отец, – ровным голосом произнесла она. – Теперь мне надо умыться.
Прикрыв наготу разодранным, пропитавшимся кровью платьем, девочка вышла из комнаты.
– Господи Исусе, – едва слышно промолвил сын.
– Твоя дочь, ничего не скажешь, – заметил Финан. Потом подошел к трупу и ткнул в него ногой. – И вылитая мать, – добавил ирландец.
– Нам нужно шесть возов, – сказал я. – По меньшей мере шесть.
Финан и Утред все еще смотрели на мертвого попа, который ни с того ни с сего выпустил газы.
– Шесть возов, – повторил я. – Запряженных лошадьми, не волами. И предпочтительно груженные сеном или соломой. В любом случае чем-нибудь тяжелым. Бревнами, например.
– Шесть возов? – спросил ирландец.
– Самое меньшее, – ответил я. – Причем к завтрашнему дню.
– Зачем, господин?
– Потому что мы едем на свадьбу, разумеется, – пояснил я.
И так оно и было.

Глава третья

Под церковью отца Креоды имелся похожий на пещеру подвал, причем такой просторный, что он выходил за пределы стен храма, которые поддерживали массивные каменные колонны и арки. Стены подвала тоже были из камня – больших, грубо отесанных блоков, а полом служила утоптанная земля. Если не считать кучи каких-то древних костей на каменной полке у восточной стены, помещение было пустым, темным и затхлым. Построили его наверняка римляне, хоть я и сомневаюсь, что в их дни ближайшей сточной канаве позволили бы просачиваться через кладку.
– Вонь стоит даже в храме, – уныло сказал отец Креода. – Если только ветер не с востока.
– Дерьмо ползет через каменную стену? – Я споткнулся в темноте о высокий порог и не испытывал особого желания это выяснять.
– Постоянно, – ответил священник. – Потому что штукатурка осыпалась.
– Так заделай смолой, как швы у лодки. Проконопать лошадиным волосом и залей варом.
– Варом?
– Его можно купить в Глевекестре. – Я вглядывался в темноту. – Что за кости?
– Неизвестно. Были тут еще до того, как леди Этельфлэд построила церковь, и мы не хотим тревожить их. – Креода осенил себя крестом. – Призраки, господин, – пояснил он.
– Продай кости в качестве реликвий, а на вырученные деньги купи новый колокол.
– А вдруг это останки язычников! – В его голосе прорвалось возмущение.
– Ну и что? – Я пожал плечами и выпрямился, морщась от неминуемого приступа боли. Вонючему подвалу предстояло стать тюрьмой для Брайса и его людей. Они заслуживали худшего. Эти мерзавцы обшарили весь дом Этельфлэд, свалив в кучу самые ценные ее пожитки: одежду, гобелены, драгоценности, кухонную утварь, лампы.
– Это все принадлежит ее мужу, – мрачно заявил Брайс. – Да и зачем ей вся эта роскошь в монастыре?
Получается, это тоже часть сделки между Этельхельмом и Этельредом: могущественный западный сакс взялся каким-то образом принудить Этельфлэд уйти в монахини. Одобряет ли план ее брат? Оставалось только догадываться. Я знал, впрочем, что Эдуард завидует репутации сестры. Эдуарда постоянно сравнивали с отцом, и не в его пользу, а вот теперь он еще и по сравнению с сестрой проигрывал как воин. Короли, даже вполне достойные, вроде Эдуарда, страдают гордыней. Ему еще под силу было смириться с фактом, что он не соперник отцу, но какая его душила желчь от похвал, расточаемых сестре! Эдуард только порадовался бы ее удалению в обитель.
Тело отца Алдвина перенесли в церковь. Финан облачил труп в рваную черную рясу, но скрыть насильственный конец священника было немыслимо.
– Что случилось? – спросил отец Креода сдавленным шепотом.
– Раскаялся и покончил с собой, – сообщил я.
– Он…
– Убил сам себя, – проворчал я.
– Да, господин.
– И раз это самоубийство, его нельзя хоронить в освященной земле, – продолжил я. – Я не знал даже, что Финан перенес тело в церковь!
– Я как-то не подумал, – ухмыльнулся ирландец.
– Поэтому лучше выкопай для ублюдка могилу поглубже где-нибудь за городом, – посоветовал я.
– На перекрестке, – сказал Финан.
– На перекрестке? – удивился отец Креода.
– Тогда его душа заблудится, – пояснил ирландец. – И не поймет, куда идти. Ты же не хочешь, чтобы его дух, упаси бог, приходил сюда? Поэтому надо закопать покойника на перекрестке и тем самым сбить с толку.
– Сбить с толку, – повторил отец Креода, в ужасе глядя на застывшую на лице мертвого священника жуткую гримасу.
Брайса и его дружинников затолкали во тьму воняющего дерьмом подвала. Со всех сняли кольчуги, сапоги, украшения и пояса с мечами.
– Можешь отпустить их через два дня, – заявил я городскому риву. – Бросай ублюдкам немного хлеба, ставь ведра с водой и отпусти по прошествии полных двух дней. Они постараются уговорить тебя вызволить их раньше, даже попробуют подкупить, но не соглашайся.
– Ни в коем случае, господин.
– Если поддашься, станешь врагом для меня и леди Этельфлэд, – добавил я и подумал: «Было время, когда подобная угроза имела настоящий вес».
– И для меня, – вставил Финан.
От этих негромких слов ирландца рив вздрогнул:
– Они просидят тут два дня, обещаю. Клянусь телом Господа нашего! – Он склонился перед алтарем, где в серебряном ларчике хранились перья гусей, согнанных с хлебного поля святой Вербурх.
– Отпустишь их раньше, и духи этих костей придут за тобой, – добавил Финан.
– Клянусь, господин! – с жаром воскликнул рив.
– Думаю, меня похоронят на перекрестке, – сказал я Финану по пути в дом Этельфлэд.
Он ухмыльнулся:
– Мы устроим тебе достойные проводы. Разожжем такой большой костер, что солнце померкнет. Верь мне, твои боги узнают, что ты идешь.
Я улыбнулся, но размышлял о перекрестках, обо всех дорогах, построенных римлянами, которые делили на части всю Британию. Отдельные их участки размыло наводнениями, местами камни растащили, потому как из плоских плит получались хорошие межи или основания под сваи. Нередко во время поездок по стране нам приходилось ехать рядом с дорогой, потому как поверхность оной была слишком выщербленной и неровной для удобного путешествия, и дороги служили нам не более чем заросшими травой указателями направления. Эти указатели вели через всю Британию и приходили в упадок. И я размышлял о том, что ожидает их.
– Как считаешь, – поинтересовался я у Финана, – сможем мы видеть, что происходит, после того как умрем?
Ирландец как-то странно посмотрел на меня:
– Священники говорят, что да.
– Неужели? – удивился я.
– Они утверждают, что ты увидишь ад, – произнес он, нахмурившись. – Тогда почему нельзя видеть и эту жизнь?
– Мне хотелось бы знать, что произойдет.
Я предположил, что дороги исчезнут, а поля по обочинам зарастут орешником, а потом древние пути заполонит колючая ежевика. Неужели такая картина предстанет мне из Валгаллы? И не смотрит ли сейчас какой-нибудь римлянин на Сирренкастр и удивляется, как камень цвета меда и белый мрамор могли уступить место соломе и гнилым бревнам? Я понимал, что причиняю Финану беспокойство, но знал, что норны, эти суровые женщины, распоряжающиеся нашими жизнями, прядут нить моей судьбы и гадают, когда придет время обрезать ее острыми ножницами. Я так долго боялся этого щелчка ножниц, но теперь почти хотел его. Я желал избавления от боли, от проблем, но еще хотел узнать, чем все закончится. Вот только будет ли этому конец? Мы прогнали данов, но теперь на горизонте новая война – война за Мерсию.
– Вот и отец Кутберт, – объявил Финан.
Очнувшись от раздумий, я увидел Осферта, благополучно доставившего священника из Фагранфорды. Какое облегчение! Жена Кутберта, Мехраза, тоже приехала.
– Твой путь лежит теперь на север, – сообщил я Осферту.
– Господин! – воскликнул Кутберт, узнав мой голос. Слепой поп вертел головой, пытаясь понять, где я.
– На север? – переспросил Осферт.
– Наш – тоже, – добавил я. – С семьями. Мы едем в Сестер.
– Господин! – снова позвал Кутберт.
– Ты в безопасности, – ответил я ему. – Ты и Мехраза.
– От чего, господин?
– Ты единственный живой свидетель первого брака Эдуарда, – проговорил я. – А в Уэссексе есть люди, желающие доказать, что свадьбы не было.
– Но она была! – уныло заявил поп.
– Вот поэтому ты едешь в Сестер. Вы оба. – Я посмотрел на Осферта. – Ты сопроводишь семьи на север. Хочу, чтобы ты выехал завтра. Можешь взять из Фагранфорды две повозки для еды и пожитков, и поезжай через Аленкастр.
В Сестер вели две дороги. Одна шла вдоль валлийской границы, и я побуждал своих людей пользоваться ею, с целью показать валлийцам, что мы их не боимся. Дорога через Аленкастр была безопаснее, потому как проходила вдали от порубежных земель.
– Возьми десятерых для охраны, – распорядился я. – И жди нас в Аленкастре. Захватите с собой все самое ценное: монеты, металл, одежду, сбрую – все.
– Мы оставляем Фагранфорду навсегда? – уточнил Осферт.
Я помедлил. Это так и было, но я опасался того, как повлияет на моих людей эта правда. Они построили дома и растили детей в Фагранфорде, а теперь я увожу их на северный край Мерсии. Я бы мог объяснить, что так нужно для защиты Сестера от норманнов и данов, и не солгал, но настоящая правда все-таки крылась в том, что я хотел укрыться за стенами Сестера от злобы Эрдвульфа и амбиций Этельхельма.
– Мы уходим на север временно, – дал я уклончивый ответ. – Если нас не будет в Аленкастре через два дня, считай, что мы не придем. В таком случае твоя обязанность – доставить Этельстана и его сестру в Сестер.
Осферт нахмурился:
– А что может помешать тебе прибыть?
– Судьба, – чересчур бодро ответил я.
– Ты затеваешь войну, – с укором сказал Осферт, и лицо его посуровело.
– Не я.
– Этельхельму нужен парень, – объяснил ему Финан. – И он готов драться, чтобы заполучить его.
– Это значит, что войну начинает он, не я.
Серьезный взгляд Осферта переходил с меня на ирландца. Наконец он насупился и сделался на диво похож на своего отца, короля Альфреда.
– Но ты подталкиваешь его, – неодобрительно проронил он.
– Ты предпочитаешь, чтобы Этельстан умер?
– Нет, конечно.
– Тогда чего хочешь от меня?
На это ответа у него не нашлось. Вместо этого Осферт только скорчил рожу.
– Сакс пойдет против сакса, – уныло промолвил он. – Христианин против христианина.
– Так и будет, – сурово отрезал я.
– Но…
– Поэтому лучше нам позаботиться, чтобы победили правильные христиане, – оборвал я. – Начинайте готовиться к отъезду.
– В Сестер? – осведомился Финан.
– Осферт направляется в Аленкастр, но наш с тобой путь лежит в Глевекестр. Нам нужно сорвать одну свадьбу.
И вызвать войну.

* * *

Моя дочь отказалась ехать с Осфертом и семьями.
– Я поеду в Глевекестр, – уперлась она.
– Отправляйся с Осфертом!
Девчонка порылась в вещах Этельфлэд, сваленных Брайсом и его парнями в кучу во дворе, и выбрала дорогое платье из редкого шелка цвета жирных сливок и с вышитым орнаментом в виде дубовых листьев.
– Миленько, – заявила Стиорра, пропустив мимо ушей мой приказ.
– Оно принадлежит Этельфлэд, – напомнил я ей.
Дочь приложила платье к себе.
– Тебе нравится? – спросила она.
– Да оно стоит, наверное, больше, чем корабль, – проворчал я.
Шелк – одна из тех диковин, которые можно найти в Лундене. Торгующие им купцы утверждали, что привезли ткань из страны далеко на востоке, где ее ткут удивительные люди: кто с тремя ногами, иные с собачьей головой, а некоторые вообще без головы. Истории разнились, но рассказчики клялись, что все они правдивы.
– Красивое, – с тоской промолвила Стиорра.
– Оно отправляется на север вместе с Осфертом, – заявил я. – И с тобой.
Дочь накинула платье на руку и извлекла из кучи белый льняной плащ.
– Он замечательно подойдет к платью.
– Осферт везет семьи на север, – твердил я. – Он берет две повозки, так что ты сможешь ехать в одной из них.
– Отец, я умею ездить верхом, – терпеливо возразила девочка. – И стрелять из лука. Этот еще лучше! – воскликнула она, выдергивая из груды другой белый плащ. – Потому что у него капюшон есть. Ого! И фибула серебряная, видишь?
– Ты меня слушаешь? – прорычал я.
– Конечно, отец. И можно набрать звездчатки, правда же?
– Звездчатки?
– Чтобы заплести в волосы.
– Ты спятила? – поразился я. – Тебе предстоит ехать на север с Осфертом. С какой стати нужно заплетать цветы звездчатки?
– Потому что яблони еще не цветут, разумеется. – Стиорра обернулась и посмотрела на меня и на миг так напомнила свою мать, что у меня перехватило дыхание. Потом терпеливо продолжила: – Отец, как ты собираешься добраться до Эльфинн?
– Добраться?
– Она же будет во дворце Этельреда. Чтобы обвенчаться, ей достаточно открыть калитку и войти в расположенную рядом церковь Святого Освальда. Думаю, вдоль всего пути будет стоять стража, да и в храме тоже. Ты не можешь просто так подъехать и схватить ее. Тогда как ты собираешься до нее добраться?
Я уставился на нее. У меня не было никакого плана по розыску Эльфинн. Иногда строить планы бессмысленно, ты просто ввязываешься в бой и хватаешь тот шанс, который подвернется под руку. Именно такую ошибку, пришла мне в голову неприятная мысль, совершил Брайс, и в точности так собирался поступить и я.
– Эльфинн – моя подруга! – заявила Стиорра, когда поняла, что не дождется ответа.
– Я видел вас вместе, – неохотно признал я.
– Она мне нравится. Не всем, но мне – да, а по обычаю, подруги невесты присутствуют на свадьбе.
– Неужели?
– Поэтому ты выделишь мне двоих молодых дружинников, и мы отправимся во дворец лорда Этельреда с подарками.
– И тебя схватят, – уныло заметил я.
– Если узнают, то, скорее всего, да. Но я лишь несколько дней провела в Глевекестре, и у меня нет желания идти в большой зал – мне нужно попасть во внешний двор, где находятся комнаты Эльфинн.
– Вот ты попала во двор. Что дальше?
– Скажу, что привезла подарки от господина Этельфрита.
Хитрая задумка. Этельфрит был богатым мерсийским олдерменом, земли которого располагались близ Лундена. Этельреда он недолюбливал и отказывался посещать Глевекестр. Из него мог бы получиться союзник для Этельфлэд, не будь его истинные симпатии направлены в сторону западных саксов.
– И что за подарок? – поинтересовался я.
– Лошадь, – ответила дочь. – Молодая кобыла. Мы ее расчешем и вплетем в гриву ленты. Уверена, они разрешат Эльфинн посмотреть на подарок.
– Они?
– Ее будут охранять, – терпеливо пояснила Стиорра.
– А она просто сядет на кобылу и ускачет с тобой?
– Да.
– И стража у ворот вас не остановит? – хмыкнул я.
– Это забота твоих парней, – заявила дочь.
– Допустим, что Эльфинн не захочет бежать?
– Э, захочет! – уверенно возразила Стиорра. – Она не согласится выходить за Эрдвульфа! Он же кобель!
– Кобель?
– Да в Глевекестре нет ни одной девушки, к которой он не приставал, – сказала дочь. – Леди Этельфлэд говаривала, что ни одному мужчине нельзя доверять, хотя некоторым можно доверять больше, чем другим. Но Эрдвульфу? – Она пожала плечами. – А еще ему нравится бить женщин.
– Ты-то откуда знаешь?
– Эх, папа! – Стиорра снисходительно улыбнулась. – Ну вот видишь – я еду с тобой в Глевекестр.
Так оно и получилось, потому как лучшего плана я не придумал. Я подумывал подстеречь Эльфинн на пути в церковь, но Стиорра была права – весь короткий переход будет охраняться дружинниками Этельреда. Или я мог войти в храм сам – тоже отчаянный поступок, потому что обширное здание будет до краев забито сторонниками правителя. Мне не хотелось подвергать опасности дочь, но за все время пути до Глевекестра более разумная идея так и не родилась.
Я рассчитывал добраться до столицы в тот же день, но поиск повозок потребовал времени. Еще больше его ушло, чтобы раздать людям тщательные наставления. Поэтому выехать мы смогли только вскоре после рассвета на праздник святого Этельвольда. Еще я рассчитывал получить шесть возов, а в Сирренкастре нашлись лишь три, но хватило и их. Повозки я отрядил на запад накануне вечером. Возницам предстояло провести неуютную ночь, ожидая открытия ворот Глевекестра, но ко времени, когда мы выедем из Сирренкастра, две из трех повозок уже должны быть внутри городских стен. Нагружены они сеном, и сопровождающих научили говорить, что это припасы для конюшен лорда Этельреда.
То был обычный мартовский день – серое, как чугун, небо и холодный ветер с гор, подгоняющий нас в спину. Осферт со своим десятком вернулся в Фагранфорду, ему предстояло погрузить на две повозки пожитки и в сопровождении отца Кутберта отправиться на север вместе с семьями моих дружинников. Этельстан уехал с ним. Повозки будут вершить путь медленно, быть может даже чересчур, и десятка воинов едва ли хватит, чтобы оборонить их в случае неприятностей, но, если все пойдет хорошо, я нагоню этот обоз до наступления ночи.
При условии, что нам удастся пережить следующие несколько часов.
Стиорра, укутанная в просторный коричневый плащ, скакала рядом со мной. Под плащом таились сливочный шелк и белый лен, серебряные цепочки и янтарные броши. Она выбрала молодую кобылу, помыла и причесала ее, натерла копыта воском и вплела в гриву голубые ленты. Однако дорожные брызги запятнали воск, а аккуратно завязанные ленты намокли под дождем.
– Так ты, выходит, язычница? – поинтересовался я у дочери, пока мы ехали через холмы.
– Да, отец.
– Почему?
Она улыбнулась из-под толстого капюшона, под которым прятался венок из звездчатки, охватывающий темные волосы.
– А почему нет?
– Потому что тебя растили христианкой.
– Быть может, именно поэтому. – В ответ на это замечание я что-то пробурчал, а Стиорра рассмеялась. – Ты хоть представляешь, какие монахини жестокие? Они били меня и даже жгли из-за того, что я твоя дочь.
– Жгли?!
– Вертелом, раскаленным на кухонном очаге. – Она закатала рукав, чтобы показать отметки.
– Почему ты мне не говорила?
– Я рассказала все леди Этельфлэд, – спокойно заявила девочка, не замечая моего гнева. – Поэтому больше подобное не повторилось, разумеется. А затем ты прислал мне Хеллу.
– Хеллу?
– Мою служанку.
– Я ее тебе прислал?
– Да, отец. После Бемфлеота.
– Неужели? – Под Бемфлеотом мы взяли столько пленных, что я забыл большинство из них. – Кто такая Хелла?
– Она позади тебя, папа, – сказала Стиорра, повернувшись в седле и указав на служанку, которая следовала за ней на смирном мерине.
Поморщившись от боли, я обернулся и узрел курносую круглолицую девушку. Та, заметив мой интерес к ней, встревожилась.
– Хелла из данов, – продолжала Стиорра. – Она немного моложе меня и язычница. Хелла рассказывала мне истории про Фрейю, Идунн и Нанну. Иногда мы всю ночь напролет болтали.
– Спасибо Хелле, – промолвил я, после чего некоторое время мы скакали молча. Я понял, что не знаю собственную дочь. Я любил ее, но не знал. И вот теперь со мной идут тридцать три воина, тридцать три крепких парня, которым предстоит расстроить свадьбу и сбежать из города, полного мстительных врагов. И я посылаю свою дочь в осиное гнездо. Что, если ее схватят?
– Христиане не жалуют язычников, – напомнил я. – И если люди Этельреда поймают тебя, то будут издеваться, мучить, травить. Вот почему тебя растили христианкой – чтобы избавить от опасности.
– Я почитаю наших богов, но не кричу об этом, – заявила Стиорра. Она распахнула плащ и показала серебряный крест, висящий поверх роскошного шелкового платья. – Видишь? Он мне не повредит и их заставит заткнуться.
– Этельфлэд знает?
Дочь покачала головой:
– Как я уже заметила, отец, я не криклива.
– А я?
– Не то слово, – отрезала она.
Час спустя мы были уже у ворот Глевекестра, которые в честь свадьбы украсили зелеными ветками. Восточные ворота охраняли восемь стражников. Воины сдерживали пытавшуюся проникнуть в город толпу. Приходилось ждать, пока караульные досмотрят вереницу повозок. Там стояла и одна моя, но мои люди не пытались въехать. Они остановили груженную сеном большую телегу на обочине и сделали вид, будто не знают нас, пока мы пробирались через толпу. Поскольку мы были верхом и с оружием, народ расступился.
– Что ищете? – спросил я у командира стражников, верзилы с испещренным шрамами лицом и черной бородой.
– Просто собираем пошлину, господин, – ответил детина. Купцы подчас прятали дорогие товары под кипами дешевой материи или невыделанными шкурами и тем самым лишали город полагающихся ему платежей. – Да и в городе народу и так полно, – проворчал он.
– Свадьба?
– Да, и еще король здесь.
– Король?!
– Король Эдуард! – Он удивился, словно мне следовало знать. – Он и еще тысяча гостей.
– Когда он прибыл?
– Вчера. Дорогу господину Утреду! – Верзила использовал длинное древко копья, чтобы раздвинуть зевак. – Рад, что ты жив, господин, – добавил он, очистив проем ворот.
– Я тоже.
– Я был с тобой при Теотанхеле, – заявил воин. – И еще прежде. – Он коснулся шрама на левой щеке. – Получил эту метку, когда мы дрались в Восточной Англии.
Я выудил из кошеля монету и сунул ему.
– Когда свадьба?
– Мне не сообщили, господин. Наверное, когда государь изволит оторвать свою королевскую задницу от постели. – Он чмокнул монету, которую я ему дал. Потом добавил вполголоса: – Бедная девчонка.
– Бедная?
Верзила пожал плечами, словно его замечание не было нужды пояснять.
– Да хранит тебя Бог, господин, – проговорил он, прикоснувшись к краю шлема.
– Меня здесь нет, – сказал я, выуживая еще монету.
– Нет здесь… – начал было он, потом посмотрел на вооруженных парней, следующих за мной. – Да, господин, тебя тут нет. Я тебя никогда не видел. Да хранит тебя Бог.
Я поехал дальше. Пришлось пригнуться под большой растянутой шкурой над входом в лавку продавца кож. Эдуард здесь? Известие разозлило меня. Эдуард всегда выказывал любовь к Этельстану и его сестре. Он поместил их под опеку Этельфлэд, как и Кутберта под мою, и я полагал, что причиной тому было желание уберечь их от тех людей в Уэссексе, которым не по нраву их существование. Но если Эдуард пожаловал на свадьбу, это может означать лишь одно – король полностью одобряет действия Этельхельма.
– Он тебя узнал, – заметил Финан, кивнув в сторону стража у ворот. – Вдруг поднимет тревогу?
– Нет. – Я покачал головой, надеясь, что прав. – Парень не питает любви к Эрдвульфу.
– Но если Эрдвульф прознает о нашем присутствии? – все еще беспокоясь, спросил ирландец.
– Выставит еще больше стражи, – предположил я, но все-таки поглубже надвинул капюшон плаща, чтобы скрыть лицо.
Дождь полил более настойчиво, развозя усеянную лепешками навоза улицу, мостовая которой лишилась большинства старинных камней. До главных ворот дворца, где под аркой укрывались копейщики, надо было ехать по прямой, не слишком далеко. Церковь располагалась слева, ее загораживали соломенные кровли домов и лавок. Копыта наших коней прочавкали через поперечную улицу, и я заметил второй из наших больших возов, наполовину перегородивший дорогу направо. Третий должен ждать близ дворца.
Город был переполнен, чему едва ли стоило удивляться. Все, кто приехал на витан, оставались тут, да еще прихватили с собой своих дружинников, жен, слуг, а обитатели дюжины близлежащих поселений стянулись в Глевекестр в надежде угоститься пиром, который закатит отец невесты. Тут были жонглеры и фокусники, акробаты и арфисты, человек с громадным бурым медведем на цепи. Рыночную площадь очистили от прилавков, и груда поленьев выдавала место, где зажарят быка. Дождь еще усилился. Седовласый священник донимал прохожих, призывая покаяться, прежде чем Иисус вернется во славе, но никто его не слушал, если не считать шелудивой псины, которая разражалась лаем всякий раз, когда поп переводил дух.
– Не по душе мне это, – проворчал я.
– Что именно? – спросила Стиорра.
– Твоя вылазка во дворец. Слишком опасно.
Она смерила меня терпеливым взором из-под капюшона плаща:
– Так, может, поедешь сам, отец? Поедешь и начнешь битву?
– Ты говоришь прямо как мать, – проворчал я, и это не было похвалой.
Но девочка, разумеется, права. Я не смогу ворваться, не будучи узнан и остановлен, и что тогда? Сумею ли я пробиться во дворец Этельреда и найти его дочь? В здании не только воины Этельреда, но также дружинники Этельхельма и Эдуарда. Видимо, именно присутствие короля Уэссекса сделало стражу у дворцовых ворот столь бдительной. Заметив наше приближение, двое караульных выдвинулись и перегородили арку тяжелыми копьями, но отступили, когда мы приняли в сторону и поехали по улице, идущей вдоль стены, приближаясь к месту стоянки третьей моей повозки.
– Так что ты будешь делать? – спросил я у Стиорры.
– Разыщу Эльфинн, предложу уехать с нами и, если она согласится, уведу за собой, – заявила дочь так, будто проще и представить ничего нельзя.
– А если она откажется?
– Нет. Эльфинн терпеть не может Эрдвульфа.
– Тогда действуй.
Служанке Хелле предстояло идти вместе со Стиоррой, потому как знатной женщине не полагается путешествовать без спутницы. Сопровождать их назначили двух воинов, Эдрика и Кенвульфа, – оба давно служили у меня. Был риск, не слишком большой, что их опознают как моих дружинников, но я предпочел опытных бойцов паре молокососов, способных потерять голову в случае опасности. Естественно, можно было просто сказать, что кобыла – подарок от меня, но подобная щедрость могла возбудить подозрения, лучше выдать ее за подношение Этельфрита из-под далекого Лундена. Я не верил в способность стражи у ворот сообразить, что новость о свадьбе никак не могла успеть дойти до Этельфрита. Замерзшим и несчастным бедолагам-караульным наверняка будет все равно, от кого лошадь – от Этельфрита или от Духа Святого.
– Вперед! – велел я всей четверке. – Идите, и все.
Я слез с коня. Боль была такая, что пришлось на несколько ударов сердца прислониться к седлу. Открыв глаза, я увидел, что Стиорра сняла тяжелый темный плащ и предстала в белой накидке и кремовом платье, с серебряными украшениями и венком в волосах. Она расправила по крупу кобылы складки белого плаща и скакала, держась ровно и уверенно. Хелла вела в поводу предназначенную в подарок лошадь, а Кенвульф и Эдрик ехали по обе стороны от моей дочери.
– Она похожа на королеву, – негромко заметил Финан.
– Промокшую королеву, – заметил я.
Дождь припустил еще сильнее.
Стражники по-прежнему перегораживали арку, но одна наружность Стиорры заставила их развести копья. Они уважительно склонили голову, признав ее за знатную госпожу. Я видел, как она разговаривает с ними, но слов не слышал. Затем пять коней и четыре всадника исчезли в высоком каменном проеме.
Я шел вдоль по улице до места, с которого открывался вид на дворец. Позади арки простирался поросший травой двор. Слуги сновали по нему, водя оседланных коней, а у дальних от ворот строений располагались по меньшей мере еще двенадцать стражников. Но если не считать этой чересчур многочисленной охраны, иной суеты не замечалось. Там царило такое спокойствие, что я испугался, не состоялось ли уже венчание.
– Когда свадьба? – поинтересовался я у одного из копейщиков.
– Когда господин Этельред решит, – процедил он сквозь зубы. Парень не мог видеть моего лица, укрытого под глубоко надвинутым капюшоном.
– Он, может, ждет, когда дождь кончится? – Стражник помоложе оказался более словоохотливым.
– Этот на целый день зарядил, – возразил старший. – Будет поливать до самой ночи.
– Тогда господину Эрдвульфу придется обождать, а? – насмешливо воскликнул молодой.
– Чего ждать-то? Он берет что хочет. Бедная девушка к утру едва ли ходить сможет.
Вот еще одна тревога. Не затребовал ли Эрдвульф невесту раньше времени? Если она в его палатах, Стиорре до нее не добраться. Я шлепал по разлившимся лужам. С капюшона стекали капли дождя. Я потуже прихватил плащ фибулой, чтобы скрыть кольчугу и висящий на боку Вздох Змея.
Стиорра и Хелла спешились и вошли внутрь, но не через сложенные из римского камня двери большого зала, а нырнули в дверку, ведущую в низкое и длинное бревенчатое здание. Караульные остановили их, но потом пропустили. Кенвульф и Эдрик ждали близ входа. Оба были при мечах. Входить в строения дворца с оружием воспрещалось, этих двоих никто не тронет, пока они не попытаются проникнуть внутрь. Я отправил Ситрика заглянуть в церковь.
– Проверь, все ли там готово к венчанию, – велел я.
Дождь перешел в ливень, вода ручьем бежала по сточной канаве на главной улице и лилась с крыш.
– В такую погоду девчонка не высунет носа из дому, даже чтобы на единорога поглядеть, не то что на какую-то лошадь, – буркнул Финан.
– Отец Пирлиг видел единорога, – сообщил я.
– Неужто?
– В горах. Утверждает, он был белый и скакал как заяц.
– Уважает он эль, этот отец Пирлиг.
– В Уэльсе много странных существ водится, – пробормотал я. – Змеи с двумя головами. По его словам, рог у единорога был красный.
– Красный?
– Как кровь. – Я наблюдал за дальней дверью, у которой собрались в кружок караульные. – Эльфинн выйдет, если Стиорра скажет, что мы здесь, – сказал я, надеясь, что прав.
– И если ее не сторожат.
Не стоило мне разрешать Стиорре входить туда. Все это мокрое утро было сплошным безумием. Я ничуть не лучше Брайса – слепо сунулся на место действия, не продумав всех деталей. Я позволил Стиорре уговорить себя, потому что у нее имелся хоть какой-то план, но теперь, глядя на стражников во дворе, я жалел о своем порыве.
– Мы можем вытащить ее, – произнес я.
– Одолев всех этих дружинников? – поинтересовался Финан.
– Да их всего два десятка, – ответил я. Двое располагались у ворот, остальные во дворе.
– Двадцать – это которых мы видим. Большинство ублюдков попряталось от дождя. Однако ты настаиваешь?
Я покачал головой. Тут были не только воины Этельреда, но и западные саксы. Допустим, я буду чувствовать себя хорошо, не согнусь пополам от боли, взмахнув Вздохом Змея, и сумею пробиться во дворец. Дворец! Кучка вонючих бревенчатых домишек вокруг руин римского дома. Я представлял удовольствие, которое испытает Этельред, захватив Стиорру. Он приходился мне двоюродным братом, и мы с детства ненавидели друг друга. Мне придется выкупать ее, и сделка обойдется недешево.
– Я болван, – пробормотал я.
– Не стану спорить, – отозвался Финан. – Но твоя дочь умнее. Похожа на свою мать.
Вдали зарокотал гром. Я поднял глаза и увидел только черные тучи, но знал, что Тор выслал орла бури, быть может, самого Хресвельга – гигантскую птицу, приносящую на своих крыльях ветер. И верно: дождь, лившийся до того почти отвесно, стал косым под воздействием порыва, пронесшегося по улицам Глевекестра. Финан перекрестился. Вывески лавок заскрипели, поворачиваясь на столбах. Охраняющие дворцовые ворота стражники забились поглубже внутрь арки, а караульные во дворе спрятались под крытым соломой крыльцом большого дома. Кенвульф и Эдрик терпеливо сидели в седлах и ждали.
Хлюпая по лужам, подошел Ситрик.
– В храме зажигают свечи, господин. – Ему пришлось почти кричать, чтобы перекрыть шум ливня. – А крыша течет.
– Так венчание еще не свершилось?
– Свершилось? Там сказали, что, возможно, предстоит ждать до завтра.
– Они наверняка решили погодить, пока гроза не стихнет, чтобы выдать замуж бедную девочку, – сказал Финан.
Гром едва не оглушил нас – могучий треск в небе, – и на этот раз я увидел сполох, расколовший небо. Я коснулся плаща, под которым прятал висевший на шее молот, и вознес Тору молитву о безопасности дочери. Дождь барабанил по капюшону. То был зловредный дождь, назойливый и пронизывающий.
И тут появилась Стиорра. Она вышла на двор и подняла лицо к облакам, будто наслаждаясь ливнем. Дочь, смеясь, раскинула руки. Почти тут же следом на улицу высыпало еще с полдюжины девушек. Все хохотали, радуясь ливню, шлепали по лужам и затеяли безумный хоровод. Двое дружинников, вышедших за ними, наблюдали из дверей. Потом Стиорра побежала к лошадям, и я заметил, что Эльфинн рядом с ней. Меня удивляло, как они могли подружиться. Дочь была такой серьезной и замкнутой, послушной и задумчивой, тогда как Эльфинн отличалась ветреностью и недалеким умом. На ней, как и на Стиорре, было белое одеяние. Дождь напитал платье, и ткань облепила стройное тело. Стражники наблюдали, как она гладит серую кобылу по носу. Остальные девушки обступили ее. Намокшие светлые волосы Эльфинн свисали прядями. Она повернулась к Стиорре, подпрыгнула от восторга и взвизгнула, когда вода плеснулась из-под босых ног. Затем, почти неожиданно, она, Стиорра и Хелла взобрались в седла. Караульные не проявили очевидного интереса. В конце концов, это свадебный подарок, и если невеста достаточно сумасшедшая, чтобы выбегать на улицу в такой ливень, то с нее станется сделать круг по двору верхом.
Девушки поскакали к большому дому. Кенвульф и Эдрик двинулись за ними. Мои люди садились на коней. Слуга подвел мне жеребца, и я сделал глубокий вдох, зная о неизбежном приступе боли, который пронзит тело, едва стану взбираться в седло. Боль пришла, заставив меня скривиться. Мне удалось сдержать стон, я вставил ногу в стремя и наклонился, чтобы видеть через арку ворот, но боль вернулась, и пришлось выпрямиться. Финан, еще стоявший на земле, мог просматривать двор.
– Готовы? – спросил он у парней на возу с сеном. Потом, садясь на коня, повернулся ко мне. – Приближаются.
Стиорра поначалу увлекла Эльфинн к главному дому, затем свернула к воротам. Прежде чем они показались, я услышал их – резкий стук копыт по камням мостовой перед аркой. Затем три девушки и двое мужчин вынырнули из ворот.
– Давай! – взревел Финан, и возчики защелкали бичами, перегораживая телегой выход из дворца.
Один из них вооружился топором и разрубил колесо, и как только воз накренился, все попрыгали на здоровенных битюгов, чтобы скакать за нами. Я также заготовил скаковых лошадей для них и для тех парней, которым предстояло перекрыть дорогу на полпути к крепостным воротам.
Дождь очистил улицы от народа. Мы на рысях подошли к перекрестку, и я дал команду разворачивать воз. Ничто не помешает людям Этельреда воспользоваться любыми из двух других ворот – повозки призваны были лишь задержать неизбежную погоню. Даже пара минут выигрыша могла оказаться драгоценной для нас.
Мы подскакали к городским воротам. Я придержал коня и посмотрел на чернобородого, который сражался вместе со мной при Теотанхеле.
– Я сожалею о том, что сейчас произойдет, – бросил я ему.
– Господин? – Он недоуменно посмотрел на меня.
– Твои ворота придется перегородить, – пояснил я. – И просто поверь на слово – я знаю, что делаю.
– Ты всегда знаешь, господин! – Верзила ухмыльнулся.
Мы опрокинули третий воз у ворот, рассыпав сено под аркой. Да, наши преследователи воспользуются другими воротами, но потратят время, открыв, что прямой путь отрезан. Их задержит дождь, как и необходимость седлать коней. По моим прикидкам, в нашем распоряжении был примерно час до начала погони. Парни, управлявшие повозками, поскакали на север, по дороге, идущей вдоль валлийской границы напрямую в Сестер. До него они доберутся дня через два или три и принесут Этельфлэд весть о моем поступке.
– Дядя! – Ко мне подъехала Эльфинн. Она всегда так меня называла.
– Ты не замерзла?
– Замерзла? – На ее губах играла широкая улыбка. Девчонка любила проказы, а сей подвиг вполне подходил под это определение. – Куда мы направляемся?
– К твоей матери.
Эти слова стерли улыбку с ее лица. Этельфлэд постоянно выражала недовольство дочерью, считала Эльфинн легкомысленной и безответственной. «Голова перьями набита», – нередко говорила она.
– К матери? – с тревогой переспросила девушка.
– Предпочитаешь вернуться в Глевекестр? – предложил я.
– Ну уж нет! – Она снова ухмыльнулась. – Мать всегда добреет, когда ты с ней.
– Я буду рядом, – пообещал я.
– Прошел слух, что ты умираешь!
– Так и есть.
– Ах, я надеюсь, что это неправда!
Финан догнал ее и протянул плащ. Мои парни, видимо, сожалели об этом, потому как на девчонке была только легкая сорочка, которая промокла насквозь и прилипла к телу.
– Ты хорошо ездишь верхом! – бросил я Эльфинн.
– Как и Стиорра!
Я придержал коня, чтобы поравняться с дочерью.
– Я беспокоился, – признался я.
– Эльфинн еще не встала, когда мы приехали. Пришлось ждать. – По ее губам пробежала улыбка.
– И никаких трудностей?
Она покачала головой:
– Стражники ничего не заподозрили. Я сказала, что привела в подарок лошадь, и они выпустили ее посмотреть на кобылу. Решили, что девчонка чокнутая, раз выходит на улицу в такой дождь, но давно привыкли к ее капризам.
Я обернулся в седле и тут же пожалел об этом, но признаков погони пока не было заметно. Серый город раскинулся, окутанный пеленой собственных дымов и прибитый дождевым ветром.
– Они пойдут за нами, – угрюмо процедил я.
Эльфинн замедлила ход, чтобы скакать рядом.
– Мать в Сирренкастре? – спросила она.
– В Сестере.
– Но Сестер разве не там? – Ее рука указала на север.
– Хочу, чтобы твой отец думал, будто мы едем в Сирренкастр, – ответил я.
– Как бы не так! – Она весело отмахнулась.
– Он будет зол! – пригрозил я.
– Не будет.
– Пошлет нам вслед людей с приказом поймать и вернуть тебя.
– Погоню может выслать Эрдвульф, – сказала она. – Или дядя Эдуард, но не отец.
– А почему нет? – спросил я.
– Да потому, что он вчера умер.
Мы со Стиоррой уставились на нее.
– Умер… – начал было я.
– Предполагается, что об этом никто не знает, – прощебетала Эльфинн. – Это тайна, но разве можно сохранить тайну во дворце? Мне доложили слуги, а им все известно.
– Сплетни прислуги? – промолвил я. – Они могут быть правдивы.
– Ах, да весь дворец полон священников! – воскликнула девушка. – Всю ночь народ расхаживал туда-сюда, хлопая дверями, и молитвы бубнили без конца. Думаю, что слух верный.
В ее голосе не чувствовалось ни капли печали.
– Мне жаль, – сказал я.
– Чего?
– Что твой отец умер, – неуклюже пояснил я.
– Наверное, мне положено горевать, но он никогда не любил меня, а я его. – Эльфинн посмотрела на Стиорру и улыбнулась. А я подумал: мне известно теперь, что между ними общего – плохие отцы. Потом она продолжила: – А еще он был вредный, даже вреднее матери! И я не хотела замуж за Эрдвульфа. Поэтому хоть я и должна плакать, но не плачу.
– Так вот почему они держали его смерть в тайне – чтобы выдать тебя за Эрдвульфа, а уже после сообщить всем, – пробормотал я.
– Но теперь они ничего не могут, правда, дядя? – радостно спросила девушка.
И могут, и сделают, потому как без нее Эрдвульф – пустое место, а с ней наследует власть тестя и станет представителем Этельхельма в Мерсии.
Поэтому ему обязательно надо найти свою невесту. Оглядываясь, я видел пустую дорогу, но это ничего не значило. Погоня будет.

Часть вторая. Повелительница Мерсии

Глава четвертая

Дождь лил и лил. Гроза и порывистый ветер ушли прочь, но дождь не сдавался. Казалось невероятным, что небо может содержать столько влаги. Словно океаны богов пролились на нас устойчивым, бесконечным, проникающим до костей потоком и продолжали мочить нас, пока мы взбирались на крутые отроги холмов. Достигнув вершины, мы свернули на север, следуя тропе, проложенной овцами поперек волнистых склонов. Дозорные со стен Глевекестра увидят, что мы уходим на восток, в сторону Сирренкастра, и я надеялся, что Эрдвульф решит, что мы направились именно туда. Однако теперь мы сошли с римской дороги, перебрались через холмы и свернули на путь, ведущий к Аленкастру.
Дорога была скользкой, но сильной грязи мы не встречали до тех пор, пока не спустились в широкую долину Эвесхомм. Вот тут колеи стали глубокими и труднопроходимыми. Один христианский священник поведал мне как-то, что Адам и Ева жили в этой просторной, плодородной равнине и что именно в этом Эдеме в наш мир проник грех. Тот малый проповедовал как сумасшедший: махал руками, брызгал слюной, обводил храм горящим взором. «Женщина! – изрыгал он. – Через нее пришел на землю грех! Это женщина испортила рай Божий! Женщина принесла зло!»
Я тогда был молод, слишком молод, чтоб понять, что за чушь он несет. Кстати, отец Беокка сказал, что настоящий Эдем расположен далеко-далеко на восходе, в стране, оберегаемой ангелами и укрытой золотыми туманами, тогда как Эвесхомм, по его словам, был назван в честь свинопаса, который разговаривал с Девой Марией, пока его стадо рылось под корнями вязов.
– О чем они говорили? – спросил я тогда.
– О милости Божьей, полагаю, – ответил отец Беокка.
– Интересно.
– Вот именно, Утред, вот именно! – твердил священник. – С тех пор мужчины и женщины идут в Эвесхомм в надежде увидеть Богородицу.
– И видят?
– Я молюсь об этом. – Ответ прозвучал как-то расплывчато.
– А ты там был? – допытывался я, и он кивнул, но несколько неохотно. – И ты ее видел?
– Увы, нет.
– Быть может, тебе больше повезло бы, захвати ты с собой пару свиней?
– Свиней? – Священник озадачился.
– Вдруг она любит сало?
– Это не смешно, – отрезал священник.
Бедный отец Беокка, ныне уже почивший.
Признаков погони не наблюдалось, но я знал, что она будет. Эрдвульфу требовалось как можно скорее разыскать Эльфинн, затащить ее в церковь и обвенчаться с ней – только тогда он сможет придать хоть подобие законности своих притязаний на наследство ее отца. Едва ли таны Мерсии покорно воспримут эти претензии. Они сочтут его выскочкой, но, уложив в постель дочь Этельреда и опираясь на полки Уэссекса, он заставит их смириться со своей властью. А если Эльфинн нет? Без Эльфинн он окажется жалким узурпатором. Я подумывал найти в этой омытой дождем долине какого-нибудь попа, чтобы тот поженил Эльфинн с моим сыном, потом подождать, пока Утред заведет ее в ближайшую лачугу и довершит обряд. Я крепко подумывал на этот счет, но мысли о погоне заставляли торопиться.
Речки, через которые мы перебирались, вспухли от ливня, вышли из берегов и стали глубокими в местах бродов. Нам часто встречались усадьбы, потому как земля тут была жирной и плодородной. Деревни выглядели крупными и зажиточными. Наша победа над данами при Теотанхеле породила у местного люда ощущение безопасности: строились без частоколов и не мелочась. Новые амбары были размером с церковь, а церкви хвастали высокой кровлей из свежей соломы. Нам встречались богатые сады и обширные луга. Добрая земля, но низинная – поднявшаяся вода уже заливала пастбища, и поверхность ее рябила от упрямого дождя. Мы замерзли, устали, промокли. Нас так и подмывало остановиться в одной из больших усадеб, мимо которых мы ехали, обсушиться и обогреться у очага, но я не смел терять время.
До цели мы добрались в сумерках, вскоре после того, как селения достиг Осферт с толпой наших домочадцев. Впрочем, велика честь для Аленкастра именовать его селением. Он был построен там, где сливались две реки и пересекались две дороги и где римляне возвели два форта. Древнейший из них, земляные валы которого теперь поросли ежевикой, располагался на холме к югу от рек, тогда как новый построили на месте их слияния, и именно там нас ждал Осферт. Сразу за осевшими стенами укрепления располагалось несколько лачуг, а также господский дом, амбар и с полдюжины стойл для скота. Дом некогда принадлежал дану, погибшему при Теотанхеле, а ныне был изъят Этельредом и передан в дар Церкви.
– Епископ Вульфхерд молится, чтобы здесь вырос монастырь, – сообщил мне здешний управляющий.
– Еще один монастырь? Неужто их мало?
Аленкастр должен был иметь важное значение для римлян, потому что вокруг развалин форта имелось много их строений. Руины густо поросли плющом и крапивой, но один из лишенных кровли домов управляющий расчистил.
– Епископ решил, что тут нам предстоит сделать церковь, – пояснил он.
– Вы бы лучше подновили стены форта, – бросил я.
– Ты думаешь, господин, что даны снова придут? – нервно спросил управляющий.
– Даны всегда возвращаются, – фыркнул я в ответ, отчасти потому, что я был в дурном настроении, отчасти потому, что этот скользкий человечишко не хотел поделиться с нами припасами еды и эля, утверждая, что провизия принадлежит епископу Вульфхерду. Я готов был уплатить серебром за все, но теперь решил просто отобрать нужное, и пусть епископ хоть против ветра писает, мне плевать.
На остатках стен форта я расставил часовых. Когда на промокшую землю опустились сумерки, дождь наконец ослабел. Я стоял на парапете, наблюдая в гаснущем свете за наводнением. Влекомые течением обломки прибились к опорам римского моста, поэтому вода вокруг них бурлила, а широкая полоса ряби раскинулась по обе стороны от проложенной по мосту дороги. Если Эрдвульф погонится за нами, ему придется пересечь этот мост, поэтому я выставил на нем шестерых воинов и велел соорудить на скорую руку завал из стропил, выломанных из коровников. Шесть человек я счел вполне достаточным числом, так как сомневался, что преследователи пожалуют этой ночью. Они устанут, промокнут и замерзнут не меньше нашего, да и ночь обещала быть черной как вар, слишком темной, чтобы всадники могли ехать без опаски.
– Этельред действительно мертв? – спросил поднявшийся на парапет Осферт.
– Так утверждает Эльфинн.
– Подобные слухи доходили до нас и прежде.
– Думаю, на этот раз все правда, – проворчал я. – Но они будут держать это событие в секрете, пока смогут.
– Значит, Эрдвульф может жениться на Эльфинн?
Я кивнул. Ингульфрид, женщина Осферта, приехала с ним, и я махнул ей, приглашая присоединиться к нам. «Да, жизнь – запутанная штука», – подумалось мне. Ингульфрид была замужем за моим двоюродным братом, тоже Утредом, сыном моего дяди, захватившего Беббанбург. Когда моя попытка взять крепость не удалась, женщина решила остаться с нами. С ней тогда находился сын, но Осферт отослал мальчика к отцу. Я бы предпочел перерезать мелкому ублюдку глотку, но подарил его жизнь Осферту, а тот проявил щедрость.
– Эрдвульфу требуется поскорее разыскать нас, – произнес Осферт. – Он не может долго прятать труп Этельреда. А то он начнет вонять.
– Времени у него с неделю, – предположил я.
Осферт посмотрел на юг. Свет почти померк, и холмы за рекой превратились в смутно различимые темные массы.
– Сколько воинов он вышлет?
– Всех, что есть.
– А насколько это много? – поинтересовалась Ингульфрид.
– Сотни две, может, три.
– А сколько у нас?
– Сорок три человека, – уныло сообщил я.
– Недостаточно, чтобы удержать форт, – вставил Осферт.
– Мы можем остановить их на мосту, – рассуждал я. – Но как только река спадет, мерзавцы смогут перебраться через нее вброд выше по течению.
– Получается, завтра надо уходить?
Я не ответил, потому что в этот миг вдруг осознал, какую совершил глупость. Я считал Брайса тупым противником, но теперь сам пополнил ряды болванов и предоставил Эрдвульфу все необходимые ему преимущества. А он ведь не дурак, как и Этельхельм, – им наверняка известно, куда я направляюсь. Я мог сделать вид, что еду в Сирренкастр, но они не могут не знать, что я поскачу к Этельфлэд. Поэтому им нет нужды гнаться за мной по дороге на Аленкастр, когда можно избрать кратчайший путь на Сестер – тот, что идет вдоль валлийской границы. Таким образом их дружины обгонят меня, ведь мне придется ползти по более длинной дороге через сердце Мерсии. Шестеро дозорных на мосту никого не дождутся, потому что Эрдвульф не преследует нас, а спешит на север по дороге, идущей к западу от нашей. Его разведчики будут искать и, несомненно, обнаружат нас, и Эрдвульф повернет свой отряд на восток, наперерез нам.
– Господин? – с тревогой воскликнул Осферт.
– Он не с юга пожалует, а с этой стороны, – сказал я и взмахнул рукой.
– С запада? – удивленно спросил он.
Я не стал признаваться в своей глупости. Можно было списать ее на боль, но то было слабое оправдание. Я отправил Осферта, семьи, Этельстана и его сестру по этой дороге, чтобы оберечь их от разбойных валлийцев, но в результате загнал в ловушку.
– Они придут с запада, – с горечью промолвил я. – Если только их не задержит разлив.
– Он и нас задержит, – неопределенно отозвался Осферт, вглядываясь в насыщенную влагой тьму.
– Ступай в дом, господин, – посоветовала Ингульфрид. – Ты вымок и продрог.
И почти уже разбит, подумалось мне. Конечно, Эрдвульф не гнался за мной – ему не было нужды! Он обошел меня и вскоре отрежет нам путь и поведет Эльфинн к венцу. Я усомнился в своем решении: Эрдвульф, даже женившись на Эльфинн, никогда не станет повелителем Мерсии. Трон займет Эдуард, и Эрдвульфу отводится лишь роль его орудия, его рива. Вероятно, Этельфлэд одобрит захват короны Мерсии братом, поскольку этот поступок позволит почти воплотить мечту их отца.
Альфред мечтал об объединении саксов. Это подразумевало изгнание данов из Северной Мерсии, Восточной Англии и в итоге – из Нортумбрии. Затем все четыре королевства предполагалось слить в одно, Инглаланд. Многие годы выживание Мерсии зависело от помощи Уэссекса, так почему бы королю последнего не присвоить корону первого? Три королевства лучше, чем четыре, и из трех королевств проще создать одно. Так, может, я просто упрямый глупец? Этельфлэд, вероятно, не полюбит Эрдвульфа, вечного своего врага, но вдруг его возвышение – это цена, уплата которой приблизит мечту об Инглаланде?
Потом я отбросил эту мысль. Эдуард ничего подобного придумать не мог. Его наверняка привлекает перспектива стать королем Мерсии, но не ценой же жизни старшего сына! Неужели Эдуард захотел убить Этельстана? Едва ли. Это происки Этельхельма – ему выгодно удаление Этельстана, чтобы обеспечить восшествие своего собственного внука на престол Уэссекса и Мерсии, а если боги войны будут благосклонны, то и на престол Инглаланда. А Этельстан дорог мне не меньше, чем собственные сын и дочь, а я теперь завел его в этот грязный форт в центре Мерсии, и его враги уже впереди на севере, отрезают нас от людей Этельфлэд – единственной надежды на спасение.
– Господин? – окликнул меня Осферт.
– В дом, – велел я. – В дом и молиться.
Потому что я свалял дурака.

* * *

Гром нарушил покой ночи. К полуночи дождь, поутихший к сумеркам, снова усилился и лил до рассвета. Это был холодный, нудный, противный дождь.
– Пора нам строить ковчег, господин, – сказал отец Кутберт накануне восхода.
Я стоял на пороге и слушал, как дождь барабанит по соломенной кровле.
– Как ты догадался, что это я?
– Ты пахнешь не как другие, – ответил на мой вопрос священник. Он нащупал дверной косяк, вышел наружу и прислонился к столбу. – Кроме того, ты бормотал.
– Неужели?
– Называл себя проклятым дураком. – В его голосе чувствовалось веселье. – Ты так обычно меня величаешь.
– Потому что ты и есть дурак, – отрезал я.
Он обратил ко мне безглазое лицо:
– В чем же я теперь провинился?
– В том, что обвенчал Эдуарда и его кентскую подружку, – проворчал я. – Только проклятый дурак мог сотворить такую глупость.
– Это удержало его от греха, господин.
– Греха? По-твоему, завалить девчонку – это грех?
– Никто не говорил, что жизнь – честная штука.
– У твоего Бога странные правила.
Кутберт подставил лицо дождю. Я уже видел, как первый проблеск рассвета коснулся востока тусклой серой линией.
– Дождь, – произнес поп, словно я без него не заметил.
– Потоп, – проворчал я.
– Вот видишь, нам нужен ковчег. Хорьки.
– Хорьки?
– Насчет овец я могу понять, – пояснил священник. – Ною не составило труда найти пару овец или коров. Но как он убедил двух хорьков подняться на судно?
Мне не удалось удержаться от улыбки.
– Ты думаешь, это на самом деле правда? – спросил я у него. – Эта твоя история про потоп?
– Еще бы, господин! Это был суд Божий над грешным миром.
Я смотрел на ливень.
– Тогда кто-то очень сильно согрешил, раз поливает такой дождь, – беззаботно заметил я.
– Только не ты, господин, – верноподданно проговорил священник.
– В кои-то веки, – по-прежнему улыбаясь, промолвил я.
Отец Кутберт был прав – нам требовался ковчег. Что мне следовало сделать, так это отправить Осферта с семьями и пожитками на Темез и сесть на корабль, и мы пошли бы тем же путем. Плавание до Сестера заняло бы время, и немалое, зато, выйдя в море, мы бы уже не страшились погони. Еще лучше – держать судно на Сэферне, что к югу от Глевекестра, но со времен поединка с Кнутом я был слишком слаб, чтобы даже думать о подобных вещах.
– Значит, мы просто поедем дальше, господин? – поинтересовался Кутберт тоном, подразумевавшим, что последнее, чего ему хочется, – это провести еще один день в трудном путешествии под дождем.
– Не уверен, что мы сможем, – ответил я и некоторое время спустя, прошлепав по мокрой траве и забравшись на парапет, убедился, что форт почти уже превратился в остров. Все, что я мог видеть в неверном свете серого утра, была вода. Реки вышли из берегов, а дождь продолжал идти. Я наблюдал за медленным наступлением рассвета, затем услышал жалобный стон: отец Кутберт последовал за мной и заблудился. Он стоял по лодыжки в луже и водил длинным посохом, при помощи которого находил дорогу.
– Ты что творишь?! – спросил я его. – Ты ведь незрячий, так зачем пошел сюда?
– Не знаю, – виновато ответил он.
Я помог ему взобраться на полуосыпавшийся парапет.
– Смотреть тут не на что, – буркнул я. – Кругом разлив.
Священник оперся на посох, устремив пустые глазницы на север.
– Тебе доводилось слышать про святого Логина? – осведомился он.
– Никогда.
– Его называют иногда Лонгином, – добавил поп, словно пытаясь освежить мою память.
– Что он творил? Проповедовал хорькам?
– Нет, насколько мне известно, хотя, быть может, и проповедовал. Это был слепой воин. Сотник, вонзивший копье в бок Господа нашего, когда Тот висел на кресте.
Я повернулся к Кутберту:
– С какой стати вручать слепому воину копье?
– Не знаю. Просто так случилось, и все.
– Продолжай, – велел я.
Мне до смерти надоели истории про святых, про то как они вешали свой плащ на солнечный луч, оживляли покойников или обращали мел в сыр. Я бы поверил в эту чушь, только если бы увидел одно из этих чудес собственными глазами, но потворствовал отцу Кутберту. Он мне нравился.
– Логин не был христианином, – начал поп. – Но когда его копье пронзило Господа, кровь попала на лицо сотника, и тот прозрел. Он был исцелен! И поэтому стал христианином.
Я улыбнулся и ничего не сказал. Дождь лил отвесно, не ощущалось ни малейшего дуновения ветра.
– Логин был исцелен, – продолжал отец Кутберт, – но и проклят одновременно. Он поразил нашего Спасителя, и проклятие его заключалось в том, что ему не дано было умереть.
– Вот это проклятие! – с чувством воскликнул я.
– Он до сих пор жив, господин, и ежедневно получает смертельную рану. Возможно, и ты сражался с ним! Может, ты нанес ему смертельную рану в тот день. Каждый вечер он падает, чтобы умереть, но копье, которым Логин поразил Господа, лежит рядом и исцеляет его.
Я понял, что он вспомнил эту историю из стремления помочь мне. Я молчал, глядя на скудные островки земли, не покрытые разлившейся водой. На одной из этих возвышенностей сгрудился скот. К подножию вала прибило утонувшего ягненка, и первые вороны уже терзали шкуру. Изуродованное лицо отца Кутберта обратилось ко мне. Я понимал, к чему он клонит, но все равно спросил:
– Что ты предлагаешь?
– Оружие, причинившее рану, исцеляет ее, господин, – произнес он.
– Но копье Логина ранило не Логина, – заметил я.
– Пронзив бок Христа, Логин причинил рану сам себе. Ранил всех нас. Весь род людской.
– Запутанная история, – заявил я. – Он стал христианином, но был проклят? Умирает каждый день, но до сих пор жив? Копье исцеляет его, хотя ранен он не им?
– Господин, разыщи меч, нанесший тебе рану, – взмолился отец Кутберт. – Клинок сможет излечить тебя.
– Ледяная Злость, – промолвил я.
– Она ведь существует!
– О, еще бы. – Я предполагал, что меч унес с поля боя один из людей Кнута. – Но как его найти?
– Понятия не имею. Знаю только, что ты должен.
Священник говорил с жаром, и я знал, что его слова продиктованы искренним чувством. Он не первый намекал на способность клинка, причинившего рану, исцелить меня, но как найти во всей Британии именно это оружие? Меч Кнута в руках некоего врага, и этот враг пользуется им, чтобы причинять мне боль. Есть заклятия и обряды, позволяющие это сделать. То была магия древняя, древнее христианского волшебства Кутберта, – магия, уходящая корнями к началу времен.
– Я поищу его, друг мой, – заверил я попа. – А теперь ступай, нет смысла мокнуть под дождем.
Я проводил его назад в дом.
А дождь не останавливался.
Так же, как и враг.

* * *

Потоп поймал нас в ловушку. Повозки, приведенные Осфертом из Фагранфорды, не могли ехать дальше, пока не спадет вода, бросать же их мне не хотелось. Все самое ценное для нас находилось на этих возах. Да и рискни мы пробираться по залитым полям на возвышенность, разведчикам, наверняка разосланным на поиски, не составит труда обнаружить нас на открытой местности. Лучше уж оставаться в римском форте, где, по крайней мере пока, нам ничего не грозит. Разлив позволял подступиться к нам только с севера. Значит, окружения бояться не стоит.
Но сидеть на месте означало приглашать врага найти нас, и едва реки вернутся в берега, к нам можно будет подобраться с востока, запада и севера. Поэтому я выслал троих дружинников из молодежи на восток. Сначала им предстояло двигаться на север, следуя римской дороге. Она была построена на невысокой насыпи, но даже так, пока всадники не достигли холмов и не свернули на восток, вода доходила им до стремени. Парням предстояло скакать и найти сторонников Этельфлэд.
– Сообщите, что Этельред умер, – наставлял я их. – И что Эрдвульф пытается стать повелителем Мерсии. Попросите прислать подмогу.
– Ты затеваешь мятеж! – обвинил меня Осферт.
– Против кого? – осек я его.
Парень замялся.
– Против Этельреда, – последовало наконец предположение.
– Он мертв.
– Нам это неизвестно.
– Так как ты предлагаешь мне поступить? – задал я тот же самый вопрос, который поставил перед ним в Сирренкастре, и снова не дождался ответа. Осферт не противоречил мне, но, подобно своему отцу, очень щепетильно относился к закону. Бог, по его убеждению, стоит на стороне правого, и Осферт постоянно терзался муками совести, пытаясь разобраться, кто прав, кто виноват. И правым неизменно оказывался тот, за кого выступала Церковь.
– Допустим, Этельред до сих пор жив, – не унимался я. – Дает ему это право поддерживать Этельхельма в стремлении устранить Этельстана?
– Нет, – согласился мой управляющий.
– Или выдавать Эльфинн за Эрдвульфа?
– Эльфинн – его дочь. Он волен распоряжаться ею по своему усмотрению.
– Без ведома ее матери?
– Этельред – правитель Мерсии. И даже не будь он таковым, все равно муж – глава семьи.
– Тогда почему ты спишь с чужой женой? – спросил я у него.
Вид у него, бедолаги, сделался несчастней некуда. Мне подумалось, что ему постоянно приходится вести страшную борьбу между любовью к Ингульфрид и страхом прогневать пригвожденного Бога.
– И если Этельред мертв, – задал я новый вопрос, чтобы ему не пришлось отвечать на предыдущий, – то что делать Этельфлэд?
Осферт по-прежнему выглядел жалким. Этельфлэд доводилась ему сводной сестрой, и он ее любил, но все равно следовал смехотворным прихотям своего Бога.
– Обычай велит вдове правителя удаляться в монастырь, – пробормотал он.
– И ты хочешь для нее такой судьбы? – сердито спросил я.
Он вздрогнул:
– А что еще ей остается?
– Она может занять место мужа, – предложил я.
– Этельфлэд станет править Мерсией? – Осферт изумленно воззрился на меня.
– Можешь предложить кого-то получше?
– Но женщины не могут править!
– Этельфлэд может.
– Но… – начал было он, но запнулся.
– Кто лучше? – продолжал наседать я.
– Быть может, ее брат?
– Эдуард? А если Мерсия не согласится признать власть Уэссекса?
– Уже согласилась, – заявил Осферт и был, конечно, прав, хотя все делали вид, что это не так.
– И кто из них лучший правитель: твой сводный брат или сводная сестра? – спросил я в лоб.
Некоторое время он молчал, но Осферта всегда отличала правдивость.
– Этельфлэд, – наконец признал он.
– Ей полагается править Мерсией, – твердо заключил я.
Но оказаться на троне она сможет при условии, что мне удастся избавить ее дочь от брачного ложа Эрдвульфа и тем самым помешать Уэссексу поглотить Мерсию.
А это казалось почти неосуществимым, потому как к исходу утра, когда дождь уже стихал, на западе появились всадники. Сначала всего один, на низенькой лошадке, которую он остановил на вершине холма на другой стороне затопленной долины. Наездник долго смотрел, потом исчез из виду, но несколько минут спустя на фоне неба обрисовались еще шестеро конных. За ними появились и другие, человек десять или одиннадцать – сказать было трудно, потому как дозорные рассеялись по гребню и обследовали русло реки в поисках брода.
– Что теперь? – спросила дочь.
– Пока вода не спадет, они до нас не доберутся. – Наводнение означало, что остался только один узкий путь к старому форту, а у меня вполне хватало людей, чтобы перерезать эту тропу.
– А когда разлив кончится?
Я поморщился:
– Тогда будет сложнее.
Стиорра держала сумочку из кожи ягненка, которую протянула мне. Я посмотрел на сумку, но не взял.
– Где ты ее нашла? – спросил я.
– В Фагранфорде.
– Думал, что она сгорела вместе со всем остальным. – Я многое потерял, когда христиане спалили мою усадьбу.
– Я нашла ее много лет назад, прежде чем Вульфхерд сжег дом, – ответила дочь. – И теперь хочу научиться пользоваться ими.
– Мне и самому неизвестно.
Я взял сумку, развязал тесемку. Внутри находились две дюжины ольховых палочек, тонких и отполированных, не длиннее локтя каждая. То были рунные палочки, принадлежавшие матери Стиорры. Они могли предсказывать будущее, и Гизела умела читать по ним, но я не перенял секрет.
– Хелла знает?
– Ее никогда не учили, – отозвалась Стиорра.
Я повертел скользкие деревяшки, вспоминая, как Гизела бросала их.
– Сигунн тебя научит, – сказал я.
Сигунн – моя женщина и, как и служанка Стиорры, попала в плен в Бемфлеоте. Она находилась в числе тех, кого привез сюда Осферт.
– Она умеет читать по рунам? – В голосе дочери угадывалось сомнение.
– Немного. Утверждает, что тут нужен навык. Навык и умение мечтать. – Я опустил палочки в мешок и грустно улыбнулся. – Они предсказали однажды, что ты станешь матерью королей.
– То было предсказание моей мамы?
– Да.
– И палочки не лгут?
– Твоей матери они всегда говорили правду.
– Тогда те люди не смогут повредить нам, – заявила Стиорра, кивнув в сторону всадников на другом конце долины.
Но они могли и намеревались сделать это, как только отступит вода, и я едва ли в силах помешать. Я отправил воинов раздобыть в затопленной деревне эля, другому отряду поручил разобрать еще один загон для скота, чтобы получить топливо для наших очагов, но чувствовал, как враги сжимают кольцо вокруг нас. К вечеру дождь перешел в морось, налетающую с порывами холодного ветра. Глядя с вала, я видел всадников со всех сторон, а когда на разлившиеся воды стали опускаться сумерки, заметил линию коней и людей на возвышенности к северу от нас. Один нес знамя, но ткань так намокла, что свисала тряпкой и распознать флаг не представлялось возможным.
Той ночью небосклон на севере озарился кострами. Дождь почти стих, хотя иногда в темноте на землю обрушивался кратковременный заряд ливня. Я отправил дозорных наблюдать за узкой тропой на север, но никто не пытался приблизиться к нам под покровом тьмы. Гости предпочитали выждать, зная, что вода сойдет и мы станем уязвимыми. Собравшиеся у очага люди смотрели на меня. Они ждали чуда.
Сигунн, моя женщина, показывала Стиорре, как обходиться с рунными палочками, но сама, как я знал, не вполне понимала их. Сигунн бросала, и они со Стиоррой вглядывались в рисунок, но что тот означает, увы, ни одна ни другая не могли сказать. Ничего хорошего, как я подозревал, но мне не требовались руны, чтобы прозреть будущее. Завтра утром враг потребует двоих: Этельстана и Эльфинн. Выдайте их, мол, и мы уйдем с миром. Но если я откажу?
Финан это тоже понимал.
– Ну? – Он присел рядом со мной на корточки.
– Сказал бы, если бы знал.
– Они не хотят драться с нами.
– Но станут, если понадобится.
Ирландец кивнул:
– К тому же их много.
– Вот что я сделаю: поженю Утреда и Эльфинн, – заявил я. – Отец Кутберт может обвенчать их.
– Это можно, – отозвался Финан. – И тем самым ты подтолкнешь Эрдвульфа убить его и сделать ее вдовой. Эрдвульф не прочь будет взять в жены вдову, если та принесет ему Мерсию.
Он был прав.
– Поэтому возьми шестерых парней и увези Этельстана, – сказал я.
– Мы окружены, – напомнил ирландец.
– Завтра ночью, в темноте.
Финан снова кивнул, но не хуже меня знал, что эта затея сродни попытке мочиться против бури. Я попробовал и проиграл. Завел своих дружинников, их женщин и детей, все, что у нас было, в этот отсыревший форт в сердце Мерсии, позволив врагам окружить нас. Будь я в порядке, будь я тем Утредом, который вел воинов в бой с дружинами Кнута, враги бы нервничали, но они знали, что я ослаб. Некогда я вселял в противников страх, теперь настала моя очередь бояться.
– Если мы переживем эту переделку, – сообщил я Финану, – я хочу разыскать Ледяную Злость.
– Потому что она исцелит тебя?
– Да.
– Так и будет, – промолвил он.
– Но как? – угрюмо вопросил я. – Меч у какого-то ублюдка-дана, и где его искать?
Он уставился на меня, потом покачал головой:
– У дана?
– А у кого еще?
– Даны тут ни при чем. – Финан нахмурился. – Ты шел вниз по склону навстречу Кнуту, а тот поднимался.
– Это-то я знаю.
– Вы сразились на открытом пространстве. Никаких данов рядом не было. И как только ты убил ярла, даны побежали. Я первый подоспел к тебе.
Этого я припомнить не мог, но я и о схватке помнил мало, кроме внезапного укуса меча Кнута в бок и крика, который я издал, перепиливая ему горло.
– Даны не могли взять меч, – продолжал ирландец. – Потому что ни один из них не приближался к вам.
– Кто же тогда?
– Мы. – Финан по-прежнему хмурился. – Кнут лежал на земле, ты поверх него, с его мечом в теле. Я снял тебя и вытащил клинок, но не взял его. Меня больше заботил ты. За мечом я вернулся позже, но его уже не было. Потом я про него забыл.
– Значит, он здесь, – негромко произнес я, имея в виду, что меч где-то в саксонской Британии. – Кто еще с тобой был?
– Вниз по склону бежала толпа народа. Наши, валлийцы, отец Пирлиг, отец… – Он вдруг осекся.
– Отец Иуда, – закончил я за него.
– И он тоже, разумеется! – решительно отрезал Финан. – Он волновался за тебя.
Отец Иуда. Человек, бывший некогда моим сыном.
– Господин, парень не причинил бы тебе боли! – с жаром воскликнул ирландец.
– Уже причинил! – яростно огрызнулся я.
– Это не он, – твердо заявил Финан.
Но кто бы то ни был, он победил. Ведь я попал в ловушку, и поутру выяснилось, что потоп заканчивается. Вода ревела под римским мостом, где под опорами застряли стволы и ветви деревьев. Пути по обоим берегам оставались залитыми, и это удерживало отряды на южных и западных холмах вдали от форта. Но основная часть гостей находилась к северу от нас. Эти воины могли нанести удар прямо по римской дороге. Там, на небольшом возвышении среди затопленных лугов, их скопилось по меньшей мере полторы сотни. Некоторые заводили коней в поток, но тут же поворачивали, когда вода поднималась выше стремени. Они предпочитали выждать и расхаживали взад-вперед или просто сидели на ближайшем склоне и смотрели на нас. Я мог разглядеть среди них облаченных в черные рясы священников, но большинство были воинами, кольчуги и шлемы которых отливали серым в свете пасмурного дня.
Ближе к вечеру вода обнажила значительную часть дороги, устроенной на пару пядей выше окрестных полей. Дюжина всадников спустилась с холма. В их числе – два попа, два знаменосца, остальные с оружием. На флаге побольше красовалась белая лошадь Этельреда, на меньшем был изображен святой, держащий крест.
– Мерсия и Церковь, – произнес Финан.
– Не западные саксы, – заметил я.
– Послали Эрдвульфа делать за них грязную работу?
– Он больше всех выигрывает и больше всех теряет, – подтвердил я.
Я вдохнул, готовясь к боли, и забрался в седло. Осферт, Финан и мой сын уже сидели верхом. Мы вчетвером облачились для войны, но, в отличие от людей, приближающихся с севера, не взяли щитов.
– Знамя захватим? – поинтересовался сын.
– Нечего им льстить, – буркнул я и тронул коня.
Ворота располагались выше уровня разлива, но уже через несколько ярдов наши лошади брели по щетки в воде. Я отъехал шагов на восемьдесят или девяносто от форта, натянул поводья и принялся ждать.
Мерсийцев вел Эрдвульф. Смуглое лицо под шлемом, украшенным серебряными змеями, обвивающими металлический череп, было мрачно. Поверх полированной кольчуги он набросил белый плащ, отороченный горностаем. Ножны меча из отбеленной кожи украшали серебряные полоски. На шее висела тяжелая золотая цепь с крестом, украшенным аметистами. С каждой стороны от него ехали священники, оба на лошадях поменьше. Рясы их вымокли за время поездки по воде, и теперь полы облепили стремена. То были близнецы Сеолнот и Сеолберт. Лет тридцать тому назад их и меня захватили даны – судьба, которая обрадовала меня, но двойняшек сделала ярыми ненавистниками язычников. Меня они тоже ненавидели, особенно Сеолберт, которому я вышиб зубы, зато теперь я хотя бы научился различать близнецов. Бо́льшая часть конных остановилась шагах в пятидесяти, но Эрдвульф и попы продолжили путь по залитой дороге, пока не подвели своих коней к нашим.
– Я принес послание от короля Эдуарда, – заявил Сеолнот, не поздоровавшись. – Оно гласит, что ты…
– Привел щенков, чтобы тявкали вместо тебя? – спросил я у Эрдвульфа.
– Оно гласит, что тебе следует вернуться в Глевекестр. – Сеолнот возвысил голос. – С мальчиком по имени Этельстан и племянницей короля Эльфинн.
Несколько ударов сердца я глядел на эту троицу. Порыв ветра принес очередной заряд дождя, резкого и сильного, но он кончился, едва начавшись. Я посмотрел на небо, не предвещает ли оно новых ливней, поскольку чем дольше продержится разлив, тем больше будет у меня времени, но облака повсюду светлели. Финан, Осферт и сын смотрели на меня, ожидая ответа Сеолноту, но я просто развернул коня.
– Поехали, – велел я.
– Господин Утред! – воскликнул Эрдвульф.
Я дал шпоры. Я бы посмеялся, не будь это так больно. Эрдвульф продолжал звать, но вскоре мы оказались вне пределов слышимости и пересекли вход в форт.
– Пусть глодают кости, – рыкнул я.
Эрдвульф будет сбит с толку. Он намеревался прощупать мою решимость. Возможно, питал надежду, что я подчинюсь указу короля Уэссекса. Мой отказ от переговоров подскажет ему, что придется драться, а нападать Эрдвульфу едва ли захочется. Пусть у него втрое больше людей, схватка сулит серьезные потери, да и никто не пожелает сойтись лицом к лицу с таким воином, как Финан. Эрдвульф не может быть даже уверен, что все его парни станут сражаться: многие из них служили у меня под началом в последние годы. Мне вспомнился чернобородый у ворот Глевекестра – то был мерсиец, принесший присягу Этельреду и Эрдвульфу, но он улыбался мне, был явно рад видеть. Таких людей нелегко заставить выступить против меня. И хотя Эрдвульф неплохой воин и заслужил определенную славу, преданности в своих людях он не пробуждал. Никто не рассказывал о завоеваниях Эрдвульфа, о противниках, которых он сразил. Ему хватало ума предводительствовать армией, но грязную работу на поле боя он предоставлял другим, потому и не пробуждал стремления идти за собой. Этельфлэд это удавалось, как в свое время, не почтите за бахвальство, и мне.
Когда я спешивался, Эрдвульф все стоял и наблюдал. А потом развернул коня и вернулся на твердую землю. Земли этой, по мере отступления разлива, становилось все больше, так же как, по мере того как день клонился к вечеру, прибавлялось плохих новостей. К Эрдвульфу подошли подкрепления. Они подоспели с севера, и я предполагал, что это были патрули, разосланные на наши поиски, но теперь отозванные. В итоге к сумеркам на невысоком холме скопилось две с лишним сотни человек, а потоп почти закончился.
– На рассвете они придут, – буркнул Финан.
– Возможно, – согласился я.
Часть дружинников Эрдвульфа может не гореть желанием, но чем больше у него воинов, тем вернее удастся заставить их вступить в бой. Нежелающие пойдут во втором ряду, в расчете, что другие полезут в пекло. Священники тем временем разожгут религиозный пыл, а Эрдвульф пообещает добычу. И у Эрдвульфа нет иного выбора, как атаковать. Мне было ясно, что Эдуард и Этельхельм решили не принимать участия в этой схватке. Мерсия и так их, только руку протяни, а вот Эрдвульфу грозит лишиться наследства Этельреда. Если он проиграет, западные саксы отрекутся от него, поэтому ему обязательно нужна победа. Он придет на рассвете.
– А если Эрдвульф нападет ночью? – спросил сын.
– Нет, – возразил я. – Темно будет, хоть глаз коли. Они увязнут в жидкой грязи, да и заблудиться могут. Эрдвульф может отрядить людей, чтобы держать нас в напряжении, но мы выставим заслон на дороге.
Еще мы разожгли на парапете костры, разобрав на дрова последние два коровника. Эрдвульф мог видеть моих часовых, расхаживающих в свете огней, но едва ли догадывался о выдвинутом вперед дозоре. Ни один из рубежей не был потревожен. Эрдвульфу не было нужды прибегать к рискованной атаке ночью, раз на рассвете он мог задавить меня числом.
На заре на небе зажглась звезда. Небо наконец расчистилось, облака снесло холодным восточным ветром. Я подумывал выслать Осферта во главе сорока всадников через мост, потому что на южном берегу врагов было меньше. С ними хотел отправить Этельстана, его сестру и Эльфинн – пусть скачут во весь опор к Лундену, я же останусь и задержу Эрдвульфа. Но тот опередил меня, и едва горизонт просветлел, я увидел четыре десятка конных, расположившихся прямо за мостом. Разлив почти совсем спал. Солнце вставало над промокшим миром. Поля были наполовину зелеными, наполовину блестели мелкими лужами. С отдаленного моря прилетели чайки и теперь кружили над набухшей землей.
– Жаль, – бросил я Финану, указывая на перекрывших мост всадников.
Мы ожидали верхом на конях в воротах старого форта.
– Жаль, – согласился ирландец.
Судьба. Просто судьба. Нам кажется, что мы управляем собственной жизнью, но боги забавляются с нами подобно тому, как дети играют в соломенные куклы. Мне вспомнилось, как часто я заманивал врага в ловушку, испытывал наслаждение, навязывая ему свою волю. Неприятель воображал, что у него есть выбор, а затем понимал, что это не так. На этот раз в ловушке оказался я. Эрдвульф окружил меня, задавил числом и предугадал единственный отчаянный шаг – попытку бегства через мост.
– Еще есть время обвенчать твоего сына с Эльфинн, – предложил Финан.
– И как ты сам говорил, тем самым побудить Эрдвульфа убить его, – возразил я. – Чтобы он мог жениться на вдове.
На промокшие поля ложились длинные тени. Я смотрел, как люди Эрдвульфа на северном гребне садятся на коней. Теперь у них были щиты. Щиты и оружие.
– Я за Этельстана переживаю, – сказал я.
Я обернулся и глянул на мальца. Его ответный взгляд выражал храбрость. «Ему конец», – подумал я. Этельхельм в мгновение ока перережет ему глотку. Я махнул парню, подзывая к себе.
– Господин?
– Я подвел тебя, – признался я.
– Нет, господин!
– Спокойно, парень. Выслушай меня. Ты – сын короля. Старший его сын. Нигде в наших законах не сказано, что старший сын обязан стать следующим королем, но этелинг имеет больше прав на престол, чем кто-либо еще. Когда твой отец умрет, королем Уэссекса должен стать ты, но Этельхельм желает видеть на троне твоего сводного брата. Понял?
– Разумеется, господин.
– Я дал клятву оберегать тебя, – продолжил я. – И не сдержал ее. За это, лорд принц, я прошу у тебя прощения.
Когда я назвал его принцем, он заморгал. Никогда прежде я не величал его таким титулом. Этельстан раскрыл было рот, потом понял, что сказать нечего.
– Передо мной стоит выбор. Я могу дать бой, но врагов больше, и мне не победить. К исходу утра на этом месте будет лежать сотня трупов, а ты станешь пленником. Они собираются отослать тебя за море в монастырь, а года через два или три, когда в Уэссексе про тебя все забудут, убить.
– Да, господин, – шепотом отозвался он.
– Но я могу сдаться. – От этого слова мой рот наполнился желчью. – Если я сделаю это, то вступлю в битву в другой день. Останусь жив, сяду на корабль до Нейстрии, найду и спасу тебя.
Это обещание стоит не больше пара, срывающегося с губ в холодное утро, но что еще мог я сказать? Мне уныло подумалось, что Эрдвульф, скорее всего, полоснет мальчишку ножом по горлу и свалит все на меня. Это будет его подарок Этельхельму.
Этельстан смотрел мимо меня, на всадников на далеком холме.
– Они сохранят тебе жизнь, господин? – поинтересовался он.
– Будь ты на месте Эрдвульфа, ты бы сохранил? – задал я ему встречный вопрос.
Он покачал головой и ответил с серьезным видом:
– Нет.
– Из тебя получится хороший король, – похвалил я. – Им хочется убить меня, но и сильного желания драться они тоже не испытывают. Эрдвульфу это будет стоить половины его людей, поэтому он, скорее всего, оставит меня в живых. Унизит, но не убьет.
Но так просто я не сдамся. По меньшей мере постараюсь убедить его, что бой со мной дорого ему обойдется, и тем самым выторгую более почетные условия сдачи. Прямо за фортом, к югу, река делала поворот. На хлюпающий от воды луг в этой излучине я выслал всех наших детей и женщин. Воины образовали перед ними «стену щитов» – стену, растянувшуюся от одного берега до другого. Благодаря этому Эрдвульф мог напасть на нас только с фронта. В какой-то мере это будет равная схватка, хотя в его распоряжении имелось такое превосходство сил, что у меня не было надежды на победу. Оставалось лишь тянуть время. Я послал троих юнцов за помощью, вдруг она подоспеет? А может, Тор спустится из Асгарда и обрушит свой молот на врагов?
Финан и я ожидали, сидя в седлах перед «стеной щитов». Воины позади нас, так же как их семьи, стояли по щиколотку в воде. Наши лошади и поклажа оставались в форте. Все, что я велел перенести в излучину реки, была моя казна: кожаные мешки с серебром и золотом. Почти все, чем я владел, и все, кого любил, оказались заперты между берегами образующей петлю реки.
Богини судьбы потешались надо мной, три карги у подножия дерева, определяющие наш жребий. Я коснулся молота у меня на груди. По мере того как солнце поднималось, висящий над сырыми полями легкий туман рассеивался. Где-то за рекой заблеял ягненок.
Эрдвульф повел свои силы с холма.

Глава пятая

Эрдвульф шествовал в полном облачении воина, в броне и при оружии, шлем с переплетением змей начищен до блеска, на лошади алая с золотом попона, касающаяся краями оставшейся от потопа воды. На его щите была изображена скачущая лошадь Этельреда, и мне стало интересно, как долго еще будет украшать ивовые доски этот символ. Едва женившись на Эльфинн и унаследовав земли и богатства Этельреда, Эрдвульф наверняка придумает себе собственную эмблему. Какой она будет? Я бы на его месте изобразил волчью голову, перемазанную кровью, а над ней крест в знак того, что он побил меня. Он станет Эрдвульфом Завоевателем, и мне явилось вдруг видение о его вознесении не только к обладанию Мерсией, но, возможно, всей Британией. Сознают ли Эдуард и Этельхельм, какую змею пригрели на груди?
Wyrd bið ful āræd. От судьбы не уйти. Мы обретаем власть и теряем ее. Я был ранен и старел, моя сила утекала сквозь пальцы, и я видел нового человека, нового властителя, и он, ведя отряд через наполовину залитые водой поля и пугая чаек, выглядел впечатляюще. Эрдвульф построил своих в порядок, развернутый поперек топких лугов, – две с лишним сотни воинов на рослых конях. Все они были в боевом облачении, в шлемах и со щитами, сверкающие наконечники копий резко выделялись в пелене редеющего тумана. За Эрдвульфом следовали попы. Два знаменосца сжимали флаг Этельреда со скачущей лошадью и стяг святого Освальда, на котором однорукий скелет держал ярко-красный крест.
– Среди них женщина, – заметил Финан.
– Его сестра, должно быть, – ответил я.
Эдит была любовницей Этельреда. Мне говорили, что она властолюбива и хитра, как ее брат, и наверняка пожаловала сюда, чтобы насладиться его победой, которая тем слаще, что достигнута за мой счет. Меня ненавидели, и я это знал. Отчасти то была моя вина, поскольку я заносчив. Как Эрдвульф вскоре станет упиваться победой, так и я упивался ими всю свою жизнь. Мы обитали в мире, где побеждал сильнейший, а сильнейшим не избежать неприязни. К тому же я был язычником, а христиане, хотя учили прощать врагов, редко следовали этому правилу.
– Если бы тебе пришлось начать жизнь сначала, что бы ты изменил? – спросил я у Финана.
Тот удивленно посмотрел на меня:
– Странный вопрос.
– И все-таки?
– Убил бы младшего брата, – буркнул он, пожав плечами.
– В Ирландии?
– Где же еще?
Финан никогда не рассказывал о том, что изгнало его с родины, но в этих словах ощущалась горечь.
– Почему? – спросил я, но не дождался ответа. – Быть может, мы отправимся туда?
Ирландец удостоил меня мимолетной невеселой улыбки.
– Ты сейчас выразил предсмертное желание, так ведь? – осведомился он, потом посмотрел на приближающихся всадников. – Похоже, оно скоро исполнится. Ты будешь драться с ними?
– Это единственное, чем я могу угрожать.
– Так-то оно так, но ты и вправду будешь?
– Нельзя бросаться пустыми угрозами, – напомнил я. – Ты сам знаешь.
– Верно, – кивнул Финан. Он смотрел на людей Эрдвульфа, его правая ладонь поглаживала рукоять меча. – А что изменил бы ты? – спросил он спустя некоторое время.
– Больше заботился бы о своих детях.
Ирландец улыбнулся:
– У тебя хорошие дети. И тебе лучше выжить сейчас, чтобы ты мог заботиться о них. А это значит, что не стоит драться в первом ряду.
– Я ни за что… – начал я.
– Ты недостаточно окреп! – стоял он на своем. – Займи место во втором ряду, а я убью этого сукина сына прежде, чем они меня прикончат.
– Если я не убью его первым, – вмешался мой сын.
Я не заметил, как он подошел к нам, и немного смутился от его слов.
– Но мне известно кое-что про Эрдвульфа – он никогда не дерется в первом ряду, – добавил Утред. Он попробовал, легко ли выходит Клюв Ворона из ножен, потом приложил к губам висящий на шее крест. – Нам придется прорубаться к нему.
– Тебе и мне, – уточнил Финан.
– Мы справимся, – хищно заявил Утред. Он выглядел счастливым. Парень шел против многих, стоял на пороге смерти или бесчестия, но выглядел счастливым.
Мы наблюдали, как Эрдвульф, его сестра и священники оставляют дорогу и напрямик едут по разбрюзгшим полям к излучине реки, где ждали мы. Шагах в ста от нас Эрдвульф вскинул руку, остановив воинов, но сам со спутниками повел коней дальше, натянув поводья буквально в десяти ярдах.
– Господин Утред! – поприветствовал он меня. Голос его звучал приглушенно из-за широких нащечников серебряного шлема, почти закрывавших рот.
Я молчал.
– Ты выдашь… – начал отец Сеолнот.
– Тихо! – с неожиданной властностью рявкнул Эрдвульф.
Поп изумленно вытаращился на него, но заткнулся.
Эрдвульф раздвинул нащечники.
– Мы пришли, чтобы доставить мальчика Этельстана и госпожу Эльфинн назад в Глевекестр, – сказал он спокойно и уверенно.
– Принц Этельстан был помещен под покровительство госпожи Этельфлэд, – ответил я. – Я везу его к ней, и ее дочь также.
– Муж госпожи Этельфлэд решил иначе, – заявил Эрдвульф.
– У госпожи Этельфлэд больше нет мужа.
Он вздрогнул, но почти сразу оправился.
– Ты доверился слухам, господин Утред.
– Этельред мертв, – отрезал я.
– Жив, – твердо возразил Эрдвульф, но я смотрел на его сестру и прочитал на ее лице подтверждение своим словам.
Женщина была хороша. Я хотел бы ненавидеть ее, но разве можно ненавидеть такую красавицу? Неудивительно, что она обрела власть и богатство. Эдит – дочь тана из Южной Мерсии, человека невысокого достатка и положения, но ей удалось стать возлюбленной Этельреда, и таким образом они с братом возвысились. Я ожидал найти в ней что-то жесткое, подтверждающее слухи о коварном властолюбии, но бледное лицо Эдит светилось умом, а в зеленых глазах застыли слезы. Волосы у нее были ярко-рыжими и по большей части прятались под горностаевой шапочкой, удивительно подходящей к белой накидке поверх светло-зеленого платья.
– Госпожа, не подобает ли тебе облачиться в траур? – обратился я к ней.
Она не ответила, просто отвела от меня взгляд и стала смотреть на восток, где солнце искрилось в озерцах, оставленных потопом. Блики играли на ее лице.
– Здоровье господина Этельреда – не твоя забота, – заявил Эрдвульф. – Он желает вернуть дочь, да и мальчишку тоже.
– А мое желание – доставить обоих к госпоже Этельфлэд, – отрезал я.
Эрдвульф улыбнулся. Скотина был настоящим красавчиком, очень уверенным в себе. Он посмотрел мимо меня, на стоящих в «стене щитов» моих воинов.
– В данный момент, господин Утред, мое желание имеет больший вес, – бросил он.
Мерзавец, разумеется, был прав.
– Хочешь проверить это? – спросил я.
– Нет. – (Его честность удивила меня.) – Не желаю, чтобы два или три десятка моих людей умерли, а еще столько же оказались ранены. И смерти твоих парней тоже не хочу. Мне нужны лишь мальчик, его сестра и госпожа Эльфинн.
– И если ты их получишь? – уточнил я.
– С ними не случится ничего плохого, – солгал он.
– И ты просто уйдешь?
– Не совсем. – Эрдвульф снова улыбнулся.
Близнецы Сеолнот и Сеолберт жгли меня глазами. Я видел, как хочется им вмешаться, осыпать меня угрозами, но Эрдвульф держал их в узде. Его сестра по-прежнему смотрела на восток, но потом вдруг повернулась и поглядела на меня. На ее лице читалась печаль. Выходит, она искренне любила моего кузена? Или оплакивает крушение собственной власти? Расположение Этельреда принесло ей богатство и влияние, но что теперь? Только амбиции брата могли обеспечить ее будущее.
– Не совсем, – повторил Эрдвульф, заставив меня снова посмотреть на него.
– Не совсем? – переспросил я.
Лошадь Эрдвульфа тряхнула головой, и всадник успокоил ее, погладив облаченной в перчатку рукой по мускулистой шее.
– Господин Утред, глупо недооценивать тебя, – заявил он. – Ты величайший воин нашего времени, я восхищаюсь тобой. – Эрдвульф помолчал, словно ожидая отклика, но я смотрел на него неподвижным взором. – Если я просто тебя отпущу, ты обязательно предпримешь попытку освободить мальчика Этельстана. А быть может, и госпожу Эльфинн тоже? – Это прозвучало как вопрос, но я снова промолчал. – Поэтому ты передашь мне все оружие и всех коней, а также выдашь своих сына и дочь в качестве заложников.
– И еще будешь изгнан! – не выдержал отец Сеолнот. – Слишком долго ты поганишь христианскую землю!
Эрдвульф вскинул руку, обрывая поток красноречия попа.
– Как сказал отец Сеолнот, – промолвил он убедительным тоном, – тебе придется покинуть Уэссекс и Мерсию.
У меня екнуло сердце.
– Что-то еще? – рыкнул я.
– Ничего, господин, – ответил Эрдвульф.
– Ждешь, чтобы я отдал тебе мой меч? – сердито осведомился я.
– Его тебе вернут. Со временем.
– И ты желаешь получить принца Этельстана, принцессу Эдгит, госпожу Эльфинн, моего сына и дочь? – уточнил я.
– И я клянусь на кресте, что твоим сыну и дочери ничего не грозит, пока ты держишься вдали от Мерсии и Уэссекса.
– И ты хочешь наше оружие и наших коней.
– Их тебе вернут.
– Со временем! – фыркнул я.
– Господин! – негромко воскликнул Финан.
– А если я не дам тебе того, что ты желаешь? – задал я вопрос.
– Тогда история твоей жизни закончится здесь, господин Утред.
Я сделал вид, что обдумываю условия. Размышлял я долго. Отец Сеолнот потерял терпение и дважды порывался заговорить, но оба раза Эрдвульф осекал его. Он ждал, уверенный в моем ответе и в равной степени уверенный в моем нежелании произнести его. Наконец я кивнул и произнес:
– Ты можешь получить то, что хочешь.
– Мудрое решение, господин Утред, – проговорил Эрдвульф.
Его сестра поглядела на меня и наморщила лоб, будто мой ответ стал для нее неожиданностью.
– Но чтобы получить желаемое, – добавил я, – тебе придется его взять.
С этими словами я развернул жеребца и погнал к «стене щитов». Эрдвульф кричал что-то вдогонку, но я не слышал. Щиты разомкнулись, и Финан, сын и я прошли сквозь строй. Слезая с коня, я корчился от боли и чувствовал, как из раны сочится гной. Она не давала покоя. Я приклонил увенчанную шлемом голову к седлу, ожидая, пока приступ пройдет. Выглядело так, будто молюсь, да так и было. Один, Тор, помогите нам! Я даже коснулся серебряного креста в эфесе Вздоха Змея, подарка на память от старой возлюбленной, и вознес мольбу к христианскому Богу. Они, боги, все обладают могуществом, и мне требовалась их помощь. Распрямившись, я увидел, что Финан и Утред заняли место в центре первого ряда. Если им удастся убить Эрдвульфа, у нас появится шанс превратить поражение в победу.
Эрдвульф наблюдал некоторое время за нами, потом бросил что-то сестре, развернул коня и поскакал к своим. Они спешились и взяли щиты. Я смотрел, как мальчики принимают поводья лошадей, а воины образуют «стену щитов», смыкая их, заводя друг на друга, и подгоняют так, чтобы стена стала крепкой.
Вставая во второй ряд, я понимал, что должен был сдаться. Мы в любом случае обречены, так зачем плодить вдов и сирот? Мной двигал расчет, что Эрдвульф предпочтет не сражаться или его люди не захотят нападать на меня. Но я ошибся, и, что еще хуже, Эрдвульф точно знал, что делать. Он не стал вести свою «стену щитов» против моей, но не спеша изменил срой, превратив стену в «свиное рыло» – клин, нацеленный на мой правый фланг. Он ударит здесь, сосредоточив все силы на одном краю нашей «стены», а прорвав ее, окружит уцелевших и устроит в излучине реки кровавую баню.
– Мы повернемся к нему, когда подойдет, – распорядился Финан, молчаливо принявший на себя командование моими людьми. – Как только приблизится, ударим клину в бок.
– И пойдем за Эрдвульфом, – добавил сын.
Эрдвульф, сидя на коне, располагался за клином, чтобы, если каким-то чудом мы опрокинем его воинов, ему удалось сбежать от опасности.
– Мне доводилось ломать «свиные рыла» прежде, – заявил Финан, пытаясь укрепить в людях уверенность. – Бейте во фланг, и он рассыплется!
– Нет, – проронил я негромко.
– Господин? – спросил ирландец.
– Я не стану убивать своих, – бросил я Финану. – Дерись или нет, он все равно своего добьется.
– Значит, сдаешься?
– А какой у меня есть выбор? – горько осведомился я.
Меня подмывало дать Финану обрушить нашу «стену» на правый край клина Эрдвульфа. Славная будет битва, и мы положим кучу мерсийцев, но в итоге численный перевес сыграет свою роль. Выбора нет. Горько и позорно, но я лишь даром потрачу жизни своих дружинников, хороших и преданных парней.
– Выбор у тебя, похоже, есть, – с внезапным воодушевлением отозвался ирландец. Я заметил, что он смотрит поверх Эрдвульфа, на северный холм. – Видишь?
На гребне появились новые всадники.

* * *

Запел рог. Это был унылый звук, угасший прежде, чем рог затрубил снова. Эрдвульф обернулся.
На дальнем холме виднелось два десятка конных. Это один из них дул в рог. Всадники обступали знамя, но из-за отсутствия ветра флаг обвис. Прямо у нас на глазах появились другие три штандарта. Каждого из знаменосцев окружала группа верховых воинов, но остальные всадники держались на обратном склоне, поэтому мы не могли сосчитать их. Все, что мы видели, – это тусклый блеск кольчуг и солнечные зайчики, отражающиеся от шлемов и наконечников копий.
Эрдвульф посмотрел на меня, потом обернулся на холм. Считать он умел. Четких правил не было, но один штандарт подразумевал сотню воинов, а у него в тылу собралось четыре флага. Появившиеся первыми всадники подались назад и укрылись, подобно прочим, на другой стороне склона, но знамена остались. Затем рог пропел в третий раз, от центра гребня отделились четверо конных и, сопровождаемые всего одним знаменосцем, поскакали по направлению к нам.
– Кто это такие? – спросил Финан.
– Откуда мне знать? – огрызнулся я.
Эрдвульф, похоже, был озадачен не меньше. Он снова взглянул на меня, потом развернул коня и погнал его к дороге.
– Люди Этельхельма? – предположил я, хотя если олдермен выслал своих дружинников, то почему они просто не присоединились к Эрдвульфу? Я подозревал, что Этельхельм и Эдуард решили заставить Эрдвульфа расхлебывать заваренную мной кашу. Им не хотелось бросать западных саксов в бой против мерсийцев, пусть лучше те истребляют друг друга.
А приближающиеся всадники были мерсийцы. Знаменосец размахивал штандартом на скаку, и мое сердце упало, поскольку на флаге была изображена скачущая лошадь Этельреда.
– Увы, – уныло проронил я.
Но Финан расхохотался. Я укоризненно глянул на него, потом снова вгляделся в пятерку конных, галопом промчавшуюся мимо Эрдвульфа. Из-под копыт взлетали пенные брызги, такие же белые, как плащ первого всадника, и тут я понял причину смеха ирландца.
Наездником в белом была Этельфлэд.
Не обращая внимания на Эрдвульфа, женщина промчалась мимо него, как мимо пустого места. Она была в своей длинной кольчуге, но без шлема и, приближаясь к задним рядам построения Эрдвульфа, не сбавила хода. Скакала Этельфлэд на Гаст, белой кобыле. Ноги, живот и грудь лошади были густо перепачканы грязью, а значит, скачка в последние два или три дня была напряженной. Миновав образованный щитами клин, Этельфлэд в облаке брызг развернула кобылу. Знаменосец и трое сопровождающих натянули поводья рядом с ней. Она не смотрела на меня, я тоже не тронулся с места.
– Вы отправляетесь домой, – обратилась женщина к воинам Эрдвульфа. Она взмахнула рукой в сторону юга, где его люди стерегли мост. – Вы уходите туда, и немедленно.
Никто не пошевелился. Все стояли и смотрели на Эрдвульфа. Тот тронул коня и приблизился.
– Твой муж велел… – начал он грозным тоном.
– Ее муж мертв! – крикнул я, перебив его.
– Твой супруг… – снова заговорил Эрдвульф.
– Умер! – гаркнул я еще громче и скорчился от боли, ударившей в нижнюю часть ребер.
Этельфлэд обернулась и посмотрела на меня. По ее лицу я понял, что она не знала про смерть Этельреда. Я и сам не был до конца убежден, опираясь на одно только слово Эльфинн, но верил, что девчонка говорила правду. Этельфлэд все еще глядела на меня, нахмурившись, и ожидала знака. Я кивнул:
– Он мертв, моя госпожа.
Она перекрестилась и снова повернулась к щитоносцам Эрдвульфа.
– Ваш повелитель мертв, – сказала она им. – Господин Этельред умер. Мы скорбим по нему и отслужим много месс за его душу, да спасет ее Господь. И теперь ваш долг – вернуться домой. Так идите!
– Моя госпожа… – предпринял еще одну попытку Эрдвульф.
– Кто тут правит, ты или я? – яростно оборвала его женщина.
Это был хороший вопрос, на который Эрдвульф не мог дать ответа. Сказать, что правит Этельфлэд, означало склониться перед ее властью, а назваться старшим самому – узурпировать господство над Мерсией. Его хрупкая претензия на власть строилась на браке с Эльфинн и на поддержке западных саксов, но обе эти опоры рассыпались. К тому же Этельфлэд доводилась королю Уэссекса сестрой. Нападать на нее или бросать ей вызов – рисковать лишиться расположения Эдуарда. Эрдвульф проиграл и понимал это.
– Мой супруг ценил вашу верность, – Этельфлэд снова обратилась к клину, – и хотел бы, чтобы она сохранилась. Я продолжу его труды, пока витан не решит, на кого следует возложить обязанности правителя. А до той поры я требую послушания и поддержки.
Я заметил, что некоторые воины смотрят на нее, а другие отводят глаза, и догадался, что последние – это те, кто поддержит скорее Эрдвульфа, чем Этельфлэд. Примерно треть из отряда чувствовала себя неуютно, но остальные вздохнули с облегчением, подобно мне.
– Ты, – Этельфлэд посмотрела на Эрдвульфа, – остаешься во главе моей дружины и отведешь ее назад в Глевекестр. Я последую за вами. А теперь идите!
Эрдвульф медлил. Я угадывал его мысли в этот момент. Он думал – осмеливался думать! – выхватить меч и напасть на Этельфлэд. Она так близко! Ее люди на далеком холме и не успеют быстро прийти на помощь, его же рать стояла напротив моей горстки. Этельфлэд разрушила все его мечты. Эрдвульф просчитывал будущее. Хватит ли поддержки Этельхельма для того, чтобы отвратить гнев Эдуарда, если он убьет Этельфлэд? Губы его сложились в тонкую линию, глаза сузились. Узурпатор смотрел на нее, и я видел, как правая его рука потянулась к рукояти меча. Но Сеолнот тоже это заметил и схватил Эрдвульфа за предплечье.
– Нет! – услышал я окрик священника. – Нет!
– Увидимся в Глевекестре, – твердым голосом отрезала Этельфлэд.
И Эрдвульф повернул коня. Все его будущее решалось в то мгновение, и он проиграл. Он и его люди ушли. Не веря собственным глазам, объятый волной облегчения, я наблюдал, как воины Эрдвульфа садятся на коней и, не говоря ни слова, проходят по мосту и исчезают на юге.
– Иисус сладчайший! – вырвалось у Финана.
– Помоги мне залезть, – попросил я сына, и тот подсадил меня в седло, и мне пришлось затаить дыхание, пока боль не отпустила.
Этельфлэд знаком велела моим людям разойтись, чтобы она могла пробраться к нам.
– Это правда? – спросила она. Никакого приветствия, только этот короткий вопрос.
– Думаю, да, – ответил я.
– Думаешь?!
– Твоя дочь слышала новость. Хотя Эрдвульф отрицает ее.
– Но, однако, не его сестра, – вмешался Финан. – Она плакала. Горевала.
– Этельред умер в канун Этельвольдова дня, – пояснил я. – В ночь перед свадьбой.
– Это так, мама. – К нам присоединилась взволнованная Эльфинн.
Этельфлэд перевела взгляд с дочери на Финана, потом на меня.
– Он мертв, – кивнул я. – Они хотели сохранить это в тайне, но он мертв.
– Да упокоит Господь его душу, – промолвила Этельфлэд и перекрестилась. – И да простит Бог меня.
Ее глаза заблестели от слез, но объяснялись они печалью по Этельреду или по своим собственным грехам, сказать я не брался и спрашивать не стал. Посмотрев на меня, она тряхнула головой. Лицо ее было строгим, почти суровым, поэтому следующие ее слова удивили меня.
– Как ты? – тихо спросила дочь Альфреда.
– Корчусь, разумеется. И рад, что ты пришла. Спасибо.
– Еще бы я не пришла! – В ее голосе теперь слышался гнев. – Выдать Эльфинн за Эрдвульфа! Собственную дочь!
Так вот почему она скакала на юг. Как и у меня, у Этельфлэд имелись при дворе Этельреда свои люди, и едва свадьба была объявлена, кто-то из них передал весточку в Сестер.
– Я знала, что не поспею в Глевекестр вовремя, – продолжила она, – но не могла не попытаться. А потом мы встретили твоих парней, идущих на север.
Это были те, кто управлял перекрывшими улицы Глевекестра возами. Сама эта уловка, видимо, не сыграла роли, поскольку Эрдвульф не сразу организовал погоню, зато возницы уведомили Этельфлэд о том, что я похитил Эльфинн из дворца Этельреда и иду на север по дороге через Аленкастр.
– После этого оставалось просто разыскать тебя, – подытожила Этельфлэд.
– Сколько воинов ты привела?
– Тридцать два человека. Остальных пришлось оставить для защиты Сестера.
– Тридцать два? – С губ у меня сорвалось удивленное восклицание, и недаром. Я посмотрел на север и увидел спускающихся с холма всадников. Я ожидал, что их будут сотни, но на деле – всего горсть. – А как же четыре флага?
– Три из них сделаны из плащей, нацепленных на ветки.
Я бы рассмеялся, если бы не было так больно.
– Куда теперь? – поинтересовался я вместо этого. – Назад в Сестер?
– Сестер? – презрительно хмыкнула Этельфлэд. – Мерсия управляется не из Сестера. Мы едем в Глевекестр.
– И Эрдвульф идет впереди нас, – заметил я.
– Ну и что?
– Ты сохранишь за ним место начальника ближней дружины?
– Разумеется, нет.
Я посмотрел на юг, в ту сторону, куда удалился Эрдвульф.
– Быть может, стоило взять его в плен?
– По какому праву? Насколько мне известно, он до сих пор командует войсками моего мужа. И его люди вполне могли вступиться за него.
– Могли, – произнес я. – Однако у него еще остается шанс. Он понимает, что если женится на Эльфинн и убьет тебя, то станет правителем Мерсии. А через час-другой он узнает, что людей у нас в два с лишним раза меньше, чем у него.
– Он наблюдает за нами?
– Естественно, – ответил я. Эрдвульф не мог не оставить разведчиков.
Этельфлэд посмотрела на юг, как бы ища глазами дозорных.
– Тогда почему он просто не убил меня сейчас?
– Потому что не все его воины подчинились бы ему и потому что он полагал, будто у тебя за холмом две или три сотни дружинников. Но если бы у тебя имелись эти две сотни, он сам был бы уже мертв. Зато теперь Эрдвульф понимает, что терять ему нечего.
Этельфлэд нахмурилась:
– Ты действительно считаешь, что он нападет? – В ее голосе звучало недоверие.
– У него нет выбора, – пояснил я. – Чтобы получить желаемое, у него остался один день. Один день и одна ночь.
– Тогда ты обязан остановить его, – только и обронила она.
И мы помчались на юг.

* * *

Но поскакали не все. Семьи и поклажу под охраной двадцати пяти воинов я оставил в форте, опять под началом Осферта.
– Когда дороги достаточно подсохнут для повозок, езжай дальше в Сестер, – велел я ему.
– В Сестер? – удивился он.
– А куда еще?
– Разве теперь не безопасно вернуться в Фагранфорду?
Я покачал головой:
– Мы уходим на север.
Я оставлял юг. Мой край – Нортумбрия, северная страна, где арфисты в усадьбах играют громко, чтобы перекрыть дикий вой налетающего с холодного моря ветра; северная страна долгих зимних ночей, бесприютных гор и высоких утесов; страна суровых людей и неплодородной почвы. Даны разлились по Британии к югу, выгнав саксонских правителей из Нортумбрии, Мерсии и Восточной Англии, но теперь их теснили назад. Мерсия почти уже свободна, и если я поживу еще, то увижу, как наши саксонские армии пойдут все дальше и дальше на север, пока все мужчины, дети и женщины, говорящие на саксонском наречии, не объединятся под властью одного из своих соплеменников. То была мечта Альфреда, и она стала моей, хотя я любил данов, почитал их богов и говорил на их языке. Так почему я воевал против них? Из-за клятвы, которую дал Этельфлэд.
Наша жизнь состоит из клятв, и, пока мы скакали на юг в надвигающемся вечере, я думал о людях, следующих за Эрдвульфом. Сколько из них принесло ему клятву? И сколько выражало тем самым преданность не Эрдвульфу, а Этельреду? Многие ли поднимут меч против Этельфлэд? И осмелится ли Эрдвульф убить ее? Этот человек вознесся высоко, и его власть держится на тонкой ниточке. Она зависела от милости Этельреда, а теперь от женитьбы на его дочери. Если Эрдвульфу это удастся, он унаследует власть Этельреда вместе с поддержкой западных саксов, станет в Мерсии жалующим золото, владетелем земли. Но без Эльфинн он никто, а когда человек вынужден выбирать между ничем и чем-то, выбор его прост.
– Быть может, Эрдвульф и не станет тебя убивать, – сказал я Этельфлэд, пока мы ехали на юг.
– Почему же?
– Слишком многие мерсийцы тебя любят. Он лишится их расположения.
Она рассмеялась:
– И что же он предпримет? Женится на мне, а не на моей дочери?
– Возможно. – Об этом я не подумал. – Но полагаю, тебя Эрдвульф заточит в монастырь. Эдуард и Этельхельм одобрят это.
Некоторое время Этельфлэд скакала молча.
– Может, ты и прав, – уныло согласилась она. – Возможно, мне и стоит уйти в монастырь.
– Почему?
– Я грешница.
– А твои враги – нет? – фыркнул я.
Женщина промолчала. Наш путь лежал через буковый лес. Место было возвышенное, потоп сюда не добрался. Я выслал разведчиков далеко вперед и, хотя знал, что дозорные Эрдвульфа тоже ищут нас, не сомневался в превосходстве своих людей. Мы слишком долго били данов и стали мастерами в своем ремесле. Я распорядился, чтобы мои воины не мешали всадникам Эрдвульфа наблюдать за нами, но не позволяли им догадаться, что их самих заметили, – я готовил для него ловушку. До сих пор ему удавалось перехитрить меня, но сегодня настал его черед быть жертвой. Я повернулся в седле и скорчился от резкой боли.
– Парень! – крикнул я Этельстану. – Иди сюда!
Я велел Этельстану ехать с нами. Дочь и Эльфинн тоже были здесь. Я подумывал отправить девушек вместе с Осфертом, но потом предпочел оставить под своим надзором. Кроме того, с такими воинами, как Финан, они были надежно защищены. Самое же главное, я нуждался в Эльфинн в качестве наживки. Решение взять с собой Этельстана было рискованным, потому что опасность подвергнуться нападению нам угрожала скорее, чем людям Осферта. Но этот бой разгорится из-за Этельстана, и ему стоит узнать его, увидеть его, понюхать его и пережить. Я учил парня быть не только воином, но и королем.
– Я здесь, господин, – отозвался он, подгоняя коня, чтобы скакать вровень с нами.
– Я тебя чую, поэтому нет нужды говорить, что ты здесь.
– Да, господин.
Он ехал по другую сторону от кобылы Этельфлэд.
– Как называется эта страна, парень?
Этельстан замешкался, ища в вопросе подвох.
– Мерсия, господин.
– А Мерсия – это часть…
– Британии.
– Так расскажи мне о Британии, – велел я.
Он глянул на тетю, но та не спешила на помощь.
– Британия, господин, – это земля четырех народов, – сообщил мальчик.
Я помедлил.
– Ну и?.. Это все, что ты знаешь, – земля четырех народов? – Я пропищал эти слова, подражая его голосу. – Эрслинг ты мокрозадый! Подумай получше.
– На севере живут скотты, – затараторил он. – Они ненавидят нас. На западе обитают валлийцы, и они ненавидят нас. Остальная часть поделена между нами и данами, которые тоже ненавидят нас.
– А мы ненавидим валлийцев, шотландцев и данов?
– Это наши враги, а Церковь учит, что мы обязаны любить врагов.
Этельфлэд рассмеялась, я нахмурился.
– И ты любишь их? – уточнил я.
– Ненавижу, господин.
– Всех одинаково?
– Быть может, валлийцев чуть меньше, потому что они христиане и, пока остаются в своих горах, на них можно не обращать внимания. Скоттов я не знаю, господин, но ненавижу, так как ты рассказывал, что это голозадые ворюги и лжецы, а я верю каждому твоему слову. Ну и конечно, я ненавижу данов.
– Почему?
– Потому что они хотят отобрать у нас нашу землю.
– Разве мы не отбираем землю у валлийцев?
– Да, господин, но они позволяют нам делать это. Им стоит усерднее молиться и лучше сражаться.
– Поэтому, если даны завоюют нашу землю, это будет наша вина?
– Да, господин.
– Так как же остановить их? Молитвой?
– Молитвой и силой оружия.
– Как мы сражаемся с ними? – задал я следующий вопрос.
Один из разведчиков вернулся и направил коня ко мне.
– Поразмысли над ответом, а я пока поговорю с Бедвульфом, – бросил я Этельстану.
Бедвульф – невысокий, жилистый парень, один из лучших моих разведчиков. Он был из саксов, но разметил лицо чернильными линиями, как это любят даны. Многие мои люди усвоили этот обычай. Они использовали гребень с заостренными зубьями, с помощью которого наносили сок чернильного орешка под кожу щек и лба. Им казалось, что так они выглядят более устрашающе, хотя мне думается, что они были достаточно жуткие и без чернил.
– Ну, подыскали место? – уточнил я у Бедвульфа.
Тот кивнул:
– Есть местечко, которое тебя устроит, господин.
– Рассказывай.
– Усадьба. Маленький дом и большой амбар. Обитателей около дюжины, но частокола нет.
– А вокруг дома?
– По большей части пастбище, господин. Немного пашни.
– Люди Эрдвульфа наблюдают за нами?
Бедвульф ухмыльнулся:
– Трое, господин. Неуклюжие, как бычки. Мой пятилетний сынишка и то управился бы лучше.
– Как далеко отстоит усадьба от леса?
– На хороший выстрел из лука, – предположил разведчик. – Может, на два.
Останавливаться было рановато, но данное Бедвульфом описание идеально подходило под мою задумку.
– Сколько езды отсюда?
– Примерно час, господин.
– Веди нас туда, – велел я.
– Да, господин. – Бедвульф погнал коня вперед, где ехал во главе отряда Финан.
Я снова повернулся к Этельстану:
– Итак, парень, как мы сражаемся с данами?
– Строим бурги, господин.
– Бурги обороняют окрестные земли и народ, – ответил я. – Но кто эти земли завоевывает?
– Воины, господин.
– А кто возглавляет воинов?
– Лорды, – уверенно заявил малец.
– А какие лорды ведут своих воинов против данов, парень?
– Мой отец, господин? – Это прозвучало как вопрос, потому как Этельстан знал, что это неправильный, хотя и дипломатичный ответ.
Я кивнул.
– Где он сражается с данами?
– В Восточной Англии.
Это было верно, до определенной степени. Силы западных саксов концентрировались в Лундене, на границе с Восточной Англией, принадлежавшей данам, и к северу и востоку от города происходили постоянные стычки.
– Хорошо, – продолжил я. – Твой отец бьется с данами на востоке. Но кто сражается с ними на севере?
– Ты, господин, – последовал уверенный ответ.
– Я старик и калека, пустоголовый ты кусок лягушачьего дерьма! Кто сражается с данами на севере Мерсии?
– Госпожа Этельфлэд, – выпалил малец без колебаний.
– Отлично! – воскликнул я. – Будь ты королем Уэссекса, а заодно, допустим, и Мерсии, предложил бы ты госпоже Этельфлэд уйти в монастырь, потому что она овдовела? – (Парень наморщил лоб, озадаченный подобным вопросом.) – Отвечай! – рявкнул я. – Ты король, тебе придется принимать такие решения!
– Нет, господин!
– Почему?
– Потому что она сражается. Она и ты – единственные, кто воюет с данами.
– Будем считать, что ты доложил свой катехизис, – заключил я. – Теперь проваливай.
– Да, господин. – Этельстан ухмыльнулся и погнал лошадь вперед.
Я улыбнулся Этельфлэд:
– Ты не уходишь в монастырь. Будущий король Уэссекса только что вынес решение.
– Если доживет, – рассмеялась она.
– Если все доживем.
Дорога шла в гору. Лес был густой, с просеками ферм, но к исходу дня мы добрались до усадьбы, о которой говорил Бедвульф. Она располагалась всего в сотне шагов от римского тракта и вполне подходила. Даже очень и очень подходила.
Место для моего капкана.

* * *

Старик носил имя Лидульф. Я называю его стариком, хотя он вполне, возможно, был моложе меня, однако жизнь, состоящая из прокладки канав, рубки леса, прополки сорняков, распашки полей, колки дров и ухода за скотиной, сделала его седым, скрюченным и наполовину слепым. И наполовину глухим вдобавок.
– Чего угодно, господин? – проорал он.
– Твой дом! – крикнул я в ответ.
– Тридцать лет, – отозвался старик.
– Тридцать лет?
– Живу тут тридцать лет, господин!
– И проживешь еще тридцать! – Я показал ему золото. – Это все тебе.
В итоге он понял. Лидульфу это не понравилось, но я и не ждал, что он запрыгает от счастья. Ему, скорее всего, предстояло распрощаться с домом, амбаром и многим другим имуществом, но взамен я давал сумму, достаточную, чтобы отстроить два раза по столько. Лидульф, его сварливая жена, старший сын с увечной ногой и восемь рабов – все они жили в маленьком доме, который делили с тремя молочными коровами, двумя козами, четырьмя свиньями и шелудивым псом, рычавшим, стоило кому-то из нас приблизиться к очагу. Амбар наполовину завалился, балки его сгнили, соломенная кровля поросла травой, но он вполне мог послужить приютом для лошадей. Стены сохранились достаточно, чтобы укрыть животных от разведчиков Эрдвульфа. Последние видели, как коней заводили через большие ворота, и могли прийти к выводу, что они не оседланы. Мы прошли между двумя зданиями. Я велел людям говорить громко, смеяться, а также снять кольчуги и шлемы. Кое-кто из молодежи затеял под хохот и улюлюканье потешную борьбу, причем проигравших бросали в утиный пруд.
– Мы оттуда яйца берем! – прокричал мне Лидульф.
– Яйца?
– Утиные! – Яйцами своих уток фермер очень дорожил. – Я люблю утиные яйца. Зубов не осталось, видишь! Мясо прожевать не могу, ем одни только утиные яйца да похлебку.
Я позаботился, чтобы Стиорра, Эльфинн и Этельстан наблюдали за борьбой. Бедвульф, умеющий красться через чащу, как бесплотный дух, доложил, что двое парней Эрдвульфа таращатся на них из-за деревьев.
– Я мог бы вытащить мечи у них из ножен, а они этого даже не заметили бы, господин, – похвастался он.
Прибыли еще трое моих разведчиков и сообщили, что сам Эрдвульф находится милях в двух к северу от нас. Он остановился, получив весть от своих лазутчиков, что мы подыскали приют на ночь.
– Ты был прав, господин. – Эдрик, один из моих данов, не уступающий Бедвульфу в искусстве прятаться, прибыл в усадьбу в сумерках. – Они разделились на две группы: одна большая, другая поменьше.
– Сколько?
– С Эрдвульфом тридцать четыре, господин.
– Остальные не захотели?
– Вид у них несчастный, господин.
– Тридцати четырех хватит, – подтвердил я.
– Хватит для чего? – поинтересовалась дочь.
Мы расположились в доме. Парни, вымокшие в утином пруду, сушили одежду у огня, подкормленного новыми поленьями, чтобы горел ярче.
– Хватит для поджога, – ответил я.
Прошли годы с тех пор, как я видел, как жгут усадьбы, но если подойти к делу умеючи, то нескольких человек хватит, чтобы уничтожить целую дружину. Я был уверен, что именно это и затевает Эрдвульф. Он выждет до глубокой ночи, до самой густой темноты, потом принесет угли в глиняном горшке. Большинство его дружинников расположится у двери господского дома, а несколько человек зайдут с южной стены и раздуют угли. Затем они подпалят кровлю. Даже сырая солома загорится, если огня хватит, а занявшись, пламя распространится быстро, наполняя дом дымом и паникой. Народ бросится к двери и угодит под мечи и копья. Когда крыша большого зала прогорит и обрушатся массивные балки, оставшиеся внутри сгорят заживо. Есть риск, разумеется, что Эльфинн погибнет в огне, но Эрдвульф наверняка рассчитал, что девушек мы станем выводить в первую очередь и тем самым предадим их ему в руки. Эрдвульф шел на риск, потому что эта темная ночь оставалась единственным его шансом. Как игрок в кости, он поставил все на один бросок.
– Молись, – посоветовал я Этельфлэд.
– Я всегда молюсь, – язвительно отозвалась она.
– Молись о темноте! – с жаром воскликнул я. – О густой тьме. Непроглядной. Молись, чтобы облака закрыли луну.
Я велел людям петь, кричать и смеяться. За исключением троих разведчиков, спрятавшихся на опушке леса, все были в доме и одеты в кольчуги, со шлемами и щитами. Яркие отблески костра отражались от наконечников копий и умбонов щитов. Наступала ночь, а дружинники продолжали петь, и шелудивый пес подвывал залихватским куплетам. Пока на небо наползали облака, о которых я молился, пока они затягивали луну, пока подступала ночь, черная, как намерения Эрдвульфа, я маленькими группами выводил людей из дома. Воины проникали в амбар, брали лошадь, первую попавшуюся, и вели животное на юг. Я наказал соблюдать тишину, но мне казалось, что каждая группа производит шума не меньше, чем бредущая по улице пьяная ватага. Хотя, думаю, соглядатаям Эрдвульфа, засевшим, по донесениям моих разведчиков, в северной части леса, этот шум едва ли о чем говорил. Я вышел вместе с Этельфлэд и девушками, под защитой Финана и четверых воинов. Мы нашли оседланных лошадей и вели их в поводу до тех пор, пока не смогли сесть в седло и поскакать на юг, под темную сень буков. Ситрик и с полдюжины парней влекли в ночь Лидульфа, его жену и домашних. Старуха пронзительно жаловалась, но производимые ею звуки тонули в гомоне хмельных песен, которые горланили в холле мои люди.
Наконец там осталось всего с дюжину певцов во главе с моим сыном. Вскоре выбрались и они, заперев за собой массивную дверь дома, и пробрались в амбар, где забрали последних лошадей. И при этом продолжали петь. Когда смолк последний куплет, была уже глубокая ночь. Я надеялся, что у прислушивающихся разведчиков Эрдвульфа создастся впечатление пьяного разгула в холле, ночи, полной ора и песен, эля и гогота. Ночи для убийства.
А мы затаились в лесу.
Прошла вечность. Заухала сова. Где-то залаяла лисица.
Мы ждали.

Глава шестая

Ночью время идет медленнее. Много лет назад, в мою бытность ребенком, мой родитель спросил у нашего священника, почему это так, и отец Беокка, дорогой отец Беокка, прочитал об этом проповедь в следующее воскресенье. Солнце, сказал он, – это свет христианского Бога, и он быстр, тогда как луна – это фонарь, путешествующий сквозь тьму греха. Все мы, пояснил он, передвигаемся в темноте медленнее, потому что не видим. Вот и ночь течет медленнее дня, потому что солнце плывет в свете христианского сияния, тогда как луна блуждает в дьявольском мраке. Я мало чего понял из проповеди, но когда попросил отца Беокку разъяснить, тот схватил меня своей увечной рукой за ухо и велел внимательнее читать о том, как святой Кутберт окрестил стаю тупиков. Но какой бы ни была причина, ночью время идет медленнее, а тупики попадают в рай – по крайней мере, те из них, которым повезло встретить святого Кутберта.
– А селедка в небесах есть? – спросил я, помнится, у отца Беокки.
– Не думаю.
– Тогда чем же тупики будут питаться, если там нет рыбы?
– На небесах никому из нас не нужно будет есть. Вместо этого мы будем воспевать хвалу Господу.
– Не будем есть? Только вечно петь?
– Вечно. Аминь.
Мне это показалось скучным тогда, кажется скучным и теперь – почти таким же скучным, как сидеть в темноте и ждать нападения, которое, я был уверен, обязательно произойдет, но все никак не начиналось. Вокруг царил покой, если не считать вздохов ветра в верхушках деревьев да журчания, когда мочился кто-то из дружинников или лошадь. Иногда ухала сова, потом снова наступала тишина.
А в тишине подкрадываются сомнения. Вдруг Эрдвульф заподозрил ловушку? Не ведет ли он прямо сейчас своих конников по темной чаще, чтобы обрушиться на нас среди деревьев? Я твердил себе, что это чепуха. Облака становились гуще, никто не сможет пробираться через заросли, не производя шума. Убеждал, что выскочка, скорее всего, распрощался со своими амбициями, признал поражение и я всего лишь мучаю и тревожу своих людей понапрасну.
Мы дрожали. Не только от холода, но и оттого, что ночь – это время, когда призраки, духи, эльфы и гномы проникают в Мидгард. Волшебные создания бесшумно рыщут во тьме. Их нельзя увидеть, нельзя и услышать, пока они сами этого не захотят, но они среди нас. Мои люди притихли, страшась не воинов Эрдвульфа, но вещей, которые скрыты от нас. Вместе со страхом вернулись воспоминания – картина смерти Рагнара в охваченной свирепым огнем усадьбе. Я был тогда мальчишкой и дрожал рядом с Бридой на холме, глядя, как большой дом горит и рушится, слышал предсмертные вопли мужчин, женщин и детей. Кьяртан и его люди окружили дом и убивали всех, кто спасся из пожара, за исключением молодых женщин. С ними обошлись как с красавицей-дочерью Рагнара, Тайрой, которую изнасиловали и унизили. В итоге она обрела счастье замужем за Беоккой и живет до сих пор, теперь уже монахиней. Но я никогда не говорил с ней о той огненной ночи, когда умерли ее мать и отец. Я любил Рагнара. Он стал мне настоящим отцом, этот дан, воспитавший меня мужчиной. И погиб в пламени, и я всегда надеялся, что он успел схватить свой меч перед смертью и потому оказался в Валгалле и видел, как я отомстил за него, убив Кьяртана на вершине северного холма. В том пожаре сгинул и Элдвульф, имя которого было так созвучно с именем теперешнего моего врага. Элдвульф был кузнецом в Беббанбурге, крепости, похищенной у меня дядей, но сбежал из Беббанбурга, чтобы стать моим человеком. Именно Элдвульф выковал Вздох Змея на своей тяжелой наковальне.
Сколь многие ушли. Как много жизней унесли повороты судьбы, и вот мы снова начинаем танец. Смерть Этельреда пробудила амбиции. Алчность Этельхельма угрожает миру. А быть может, это мое упрямство толкает меня противостоять устремлениям западных саксов.
– О чем думаешь? – спросила Этельфлэд голосом чуть громче шепота.
– Что мне нужно найти человека, забравшего Ледяную Злость при Теотанхеле, – так же тихо ответил я.
Женщина вздохнула, хотя, быть может, это зашумел ветер в листьях.
– Тебе следует покориться Богу, – произнесла она наконец.
Я улыбнулся:
– Ты это не всерьез, просто считаешь нужным говорить так. Кроме того, речь не о языческой магии – это отец Кутберт посоветовал мне найти меч.
– Я иногда сомневаюсь, что отец Кутберт хороший христианин, – проворчала она.
– Он хороший человек.
– Это верно.
– Выходит, хороший человек может быть плохим христианином?
– Думаю, да.
– Тогда плохой человек – хорошим христианином? – спросил я; она не ответила. – Это к половине епископов подходит. К Вульфхерду, в частности.
– Это очень способный прелат, – возразила Этельфлэд.
– Но жадный.
– Да, – признала она.
– До власти. До денег. И до женщин.
Некоторое время Этельфлэд молчала.
– Мы живем среди искушений, – пробормотала она наконец. – Не многие из нас не запятнаны дланью Сатаны. А к людям Господа дьявол подступает с особой силой. Вульфхерд – грешник, но кто из нас чист? Думаешь, он не знает о своих недостатках? Не молится об избавлении от них? Он ценный служитель для Мерсии: отправляет правосудие, наполняет казну, дает мудрые советы.
– И дом мой сжег, – мстительно добавил я. – И насколько мне известно, строил с Эрдвульфом планы твоего убийства.
Она пропустила обвинение мимо ушей и произнесла:
– Есть много хороших священников, достойных людей, которые кормят голодных, заботятся о больных, утешают скорбящих. Не забывай о монахинях! Среди них тоже много хороших!
– Знаю, – отозвался я, подумав о Беокке и Пирлиге, о Виллибальде и Кутберте, об аббатисе Хильде. Однако такие люди редко достигали высокого положения в Церкви. Это ловкие и амбициозные, вроде Вульфхерда, продвигаются далеко.
– Епископ Вульфхерд, – продолжил я, – желает избавиться от тебя. Ему хочется видеть королем Мерсии твоего брата.
– Может, это неплохая идея? – буркнула она.
– Плохая, если тебя заточат в монастырь.
Этельфлэд поразмыслила немного.
– Вот уже тридцать лет у Мерсии есть правитель, – рассуждала она. – Бо́льшую часть этого времени им был Этельред, но только потому, что ему разрешал мой отец. Теперь Этельред, по твоим словам, мертв. Кто же наследует ему? Сына у нас нет. Кто подходит лучше, чем мой брат?
– Ты.
Последовала долгая пауза.
– Ты представляешь себе олдермена, который поддержит право женщины на власть? – поинтересовалась она наконец. – Епископа? Аббата? В Уэссексе есть король, а Уэссекс вот уже тридцать лет помогает Мерсии выжить. Так почему бы не объединить две страны?
– Потому что мерсийцы этого не хотят.
– Некоторые. Пусть большинство. Им нравится, чтобы ими управлял мерсиец, но согласятся ли они посадить на трон женщину?
– Если тебя, то да. Они тебя любят.
– Одни любят, другие нет. Но все до единого будут воспринимать женщину-правительницу как нечто противоестественное.
– Конечно противоестественно и даже смешно! – воскликнул я. – Тебе предписано прясть и рожать детей, а не править страной. Однако ты – лучший выбор.
– Или мой брат Эдуард.
– Как воину, ему до тебя далеко, – заметил я.
– Он король, – напомнила Этельфлэд.
– Так ты просто возьмешь и передашь королевство Эдуарду? «Привет, братец, вот тебе Мерсия!»
– Нет, – спокойно ответила она.
– Нет?!
– Зачем, по-твоему, мы едем в Глевекестр? Там соберется витан – обязан собраться, так пусть и выбирает.
– И ты надеешься, совет выберет тебя?
Она долго молчала и, я это чувствовал, улыбалась.
– Да, – призналась наконец Этельфлэд.
– Почему? – Я рассмеялся. – Ты только что сама твердила, будто ни один мужчина не поддержит право женщины на власть, так как им выбирать тебя?
– Потому что, хотя ты старый, больной, упрямый и нетерпеливый, они все равно боятся тебя, и ты сумеешь их убедить, – отрезала она.
– Я?!
– Да, ты.
Под покровом тьмы я улыбнулся.
– Тогда нам лучше постараться пережить эту ночь, – сдался я и в тот же миг услышал безошибочно узнаваемый звук копыта, чиркнувшего о камень. Он донесся с пахотного поля к северу от нас.
Ожидание закончилось.
Эрдвульф осторожничал. Дверь дома выходила на север, а это означало, что южная стена глухая, из массивных бревен. Поэтому он отправил воинов через южные поля, где их не могли заметить мои дозорные, выставь я их в дверях. Мы услышали первый стук копыта, потом множества копыт, после – негромкое позвякиванье сбруи и затаили дыхание. Поначалу мы ничего не видели, до нас доносились только голоса людей и топот лошадиных копыт, а затем вдруг появился свет.
То был проблеск, резкая вспышка на расстоянии гораздо более близком, чем я ожидал. Похоже, Эрдвульф разжигает головни подальше от дома. Его люди располагались вблизи деревьев, и я испугался, что свет позволит им заметить нас, но никто из них не оглянулся на объятую густой тенью лесную опушку. Запылала первая головня, за ней шесть других, подожженных тем же пучком соломы. Поджигатели выждали, пока огонь наберет силу, потом факелы с длинными ручками отдали семи конным.
– Вперед! – отчетливо донеслась до меня команда.
Семеро факелоносцев галопом пронеслись через пастбище. Факелы они держали на вытянутой руке, оставляя за собой след из искр. За ними потянулись остальные воины Эрдвульфа.
Я подвел коня к кромке леса и остановился. Мои дружинники стояли рядом и смотрели, как ярко горящие факелы полетели на крышу и как люди Эрдвульфа спешиваются и обнажают мечи.
– Один из моих предков переплыл море и захватил скалу, на которой стоит Беббанбург, – сказал я.
– Беббанбург? – переспросила Этельфлэд.
Я не ответил, только смотрел на семь огней, казавшихся теперь тусклыми. На миг показалось, что кровля здания не загорится, но, отыскав под внешним отсыревшим слоем плотно уложенной соломы сухой слой, взметнулись языки пламени. Получая новую пищу, огонь распространялся с поразительной скоростью. Большинство парней Эрдвульфа образовали заслон у запертой двери дома, то есть оказались скрыты от нас, но часть осталась в седлах, а примерно с полдюжины заняли места у южной стены здания, на случай если кто-то попытается проломиться сквозь стену и сбежать.
– А при чем здесь Беббанбург? – допытывалась Этельфлэд.
– Моего предка звали Ида Огненосец, – пробормотал я, наблюдая за растущим пожаром, потом сделал глубокий вдох. – Пошли! – гаркнул я и вытащил Вздох Змея. Ударила боль, но я снова крикнул: – Пошли!
Эдрик оказался прав. С Эрдвульфом отправились не более трех десятков дружинников, остальные отказались принимать участие в убийстве Этельфлэд. Но и тридцати вполне хватило бы, находись мы внутри дома. Утро явило бы горящие угли и густой дым, а Эрдвульф остался бы наследником Этельреда. Но вместо этого он стал моей жертвой, и я пришпорил лошадь, выводя людей из леса, и галопом устремился туда, где тьму рассеивало пламя.
И где потерпели крах чаяния Эрдвульфа. Это была стремительная и кровавая бойня. Враги ожидали встретить полусонных, перепуганных мужчин, выбегающих из дверей, вместо этого на них из темноты обрушились конные воины. Мои дружинники атаковали с обеих сторон господского дома, сужая клин к дверям, и бежать было некуда. Мы рубили мечами и кололи копьями. Я видел, как мой сын разрубил чей-то шлем Клювом Ворона и как брызнул фонтан крови в свете пожарища. Видел, как Финан проткнул противнику живот копьем и, оставив древко в потрохах умирающего, выхватил меч и устремился на поиски новой жертвы. Гербрухт взмахнул секирой, проламывая защищенный сталью череп, и проревел что-то на родном фризском наречии.
Я искал Эрдвульфа. Этельфлэд вырвалась вперед, и я крикнул ей, чтобы выходила из боя. Боль заполнила меня. Я повернул коня, чтобы скакать за дочерью Альфреда и утащить прочь, и в этот момент взглядом выхватил Эрдвульфа. Он был верхом. Эрдвульф заметил Этельфлэд и устремился к ней, ведя за собой нескольких конных дружинников. Я бросился наперерез. Этельфлэд исчезла из виду слева от меня, Эрдвульф находился справа. Я с широкого замаха рубанул Вздохом Змея. Удар пришелся противнику в ребра, но кольчугу не пробил. Подоспели мои воины, и Эрдвульф развернул коня и дал шпоры.
– За ним! – взревел я.
Вокруг царил хаос. Мельтешение всадников, крики людей, чьи-то мольбы о пощаде, и все это среди искр и дыма. В мерцающем свете трудно было отличить врагов от своих. Затем я увидел Эрдвульфа и его спутников, удирающих на полном ходу, и пустил коня за ним. Огонь горел достаточно ярко, чтобы осветить пастбище. От пучков высокой травы пролегали длинные тени. Часть моих дружинников скакала следом, улюлюкая, как на охоте. Лошадь одного из беглецов споткнулась. У всадника из-под шлема выбивались длинные черные волосы. Он оглянулся, понял, что я настигаю, и замолотил пятками по бокам скакуна. Я взмахнул мечом, целясь в основание черепа, но лошадь беглеца отпрыгнула, и удар пришелся по высокой луке седла. Животное снова споткнулось, и наездник упал. До меня донесся крик. Мой собственный жеребец забрал в сторону, обходя упавшего коня, и я едва не выронил Вздох Змея. Мои дружинники промчались мимо, из-под копыт летели комья мокрой земли, но Эрдвульф и его остальные спутники находились уже далеко, скрываясь из виду в северном лесу. Я выругался и натянул поводья.
– Довольно! Хватит! – раздался крик Этельфлэд, и я повернул к горящей усадьбе.
Я думал, ей грозит беда, но вместо этого она останавливала резню.
– Я не хочу, чтобы погибло еще больше мерсийцев! – кричала она. – Прекратите!
Уцелевших согнали в кучу и обезоружили.
Я сидел неподвижно, превозмогая боль в груди, и держал меч внизу. Пламя ревело, занялась уже вся крыша, наполняя ночь дымом, искрами и кроваво-красным светом. Ко мне подъехал Финан.
– Господин? – обеспокоенно спросил он.
– Со мной все хорошо. Это из-за той раны.
Он подвел моего коня туда, где Этельфлэд собрала пленников.
– Эрдвульф сбежал, – сообщил я.
– Деться ему некуда, – ответила она. – Он теперь вне закона.
Обрушилась одна из балок, пламя взметнулось выше, небо наполнилось яркими искрами. Этельфлэд подвела кобылу ближе к сдавшимся. Их было четырнадцать, и они стояли у стены амбара. Между его стеной и стеной дома валялись шесть трупов.
– Уберите, – кивнула Этельфлэд в сторону убитых. – И похороните.
Потом посмотрела на пленников:
– Кто из вас дал клятву верности Эрдвульфу?
Все, кроме одного, подняли руки.
– Просто убей их, – буркнул я.
– Ваш господин теперь изгнанник, – объявила она, пропустив мой совет мимо ушей. – Если он останется жив, то сбежит в далекую страну, к язычникам. Многие ли из вас готовы последовать за своим вождем?
На этот раз руки не поднял никто. Все испуганно молчали. Некоторые были ранены, головы или плечи кровоточили от ударов мечей всадников, заставших их врасплох.
– Ты не можешь доверять им, – бубнил я. – Поэтому убей.
– Вы все мерсийцы? – спросила Этельфлэд, и все закивали, кроме одного – того самого, который не признался в преданности Эрдвульфу. Мерсийцы посмотрели на отщепенца, и тот вздрогнул.
– Кто ты такой? – спросила Этельфлэд. Воин замялся. – Говори!
– Гриндвин, госпожа. Я из Винтанкестера.
– Западный сакс?
– Да, госпожа.
Я подвел коня поближе. Гриндвин был немолод, лет тридцати или сорока, с аккуратно подстриженной бородой, в дорогой кольчуге и с искусной работы крестом на груди. Доспех и крест свидетельствовали, что этот человек скопил за годы немало серебра и это не какой-то авантюрист, вынужденный искать службы у Эрдвульфа ради куска хлеба.
– Кому ты служишь? – спросил я у него.
Гриндвин снова замялся.
– Отвечай! – рявкнула Этельфлэд.
Он все еще колебался. Я видел, что его подмывает солгать, но мерсийцы-то все равно знали правду, поэтому он нехотя процедил:
– Господину Этельхельму.
– Он послал тебя проверить, как выполнит Эрдвульф его поручение? – спросил я, сухо рассмеявшись.
Западный сакс кивнул, я махнул головой Финану, чтобы отвел Гриндвина в сторонку.
– Гляди за ним в оба, – приказал я ирландцу.
Этельфлэд обвела взглядом остальных пленников.
– Мой муж пожаловал Эрдвульфу большие привилегии, но у Эрдвульфа не было права приводить вас к присяге на верность себе, – заявила она. – Он являлся слугой моего мужа и принес ему клятву. Однако мой супруг мертв, упокой Господь его душу, и преданность, которую вы обязались ему блюсти, принадлежит теперь мне. Есть среди вас те, кто не согласен с этим?
Все затрясли головой.
– Еще бы они не поклялись тебе в верности! – фыркнул я. – Ублюдкам жить хочется. Просто убей их.
Этельфлэд снова сделала вид, что не слышит. Вместо этого она посмотрела на Ситрика, стоявшего у груды захваченного оружия.
– Отдай им их мечи, – последовал приказ.
Ситрик глянул на меня, но я только пожал плечами, поэтому он подчинился. Притащил охапку мечей и предоставил пленникам разбирать свои. Они застыли, держа оружие и все еще не убежденные, что на них не нападут. Но Этельфлэд спешилась, передала поводья Ситрику и подошла к тем четырнадцати.
– Эрдвульф отдал приказ убить меня? – уточнила она.
Пленники смешались.
– Да, госпожа, – признался один, постарше.
Этельфлэд рассмеялась:
– Теперь у вас есть шанс! – Она широко раскинула руки.
– Госпожа… – начал я.
– Тихо! – бросила она мне, не повернув головы. Взгляд ее не отрывался от пленников. – Вы либо убьете меня, либо опуститесь на колено и присягнете мне.
– Охраняй ее! – рявкнул я сыну.
– Назад! – скомандовала она Утреду, который вытащил Клюв Ворона и попытался приблизиться к ней. – Еще дальше! Это мерсийцы. Меня не надо защищать от мерсийцев.
Женщина улыбнулась пленникам.
– Кто у вас за старшего? – осведомилась она, но никто не дал ответа. – Тогда кто из вас лучший вожак?
Дружинники переминались с ноги на ногу, и наконец двое или трое вытолкнули вперед пожилого воина, того самого, который подтвердил намерение Эрдвульфа убить Этельфлэд. У него было испещренное шрамами лицо, небольшая бородка и косящий глаз. В бою он лишился половины уха, и черная кровь коркой запекалась у него на волосах и шее.
– Как тебя зовут? – спросила Этельфлэд.
– Хоггар, госпожа.
– Ты временно назначаешься командиром над этими людьми, – объявила она, указав на пленников. – А теперь отправляй их по одному ко мне, пусть присягнут на верность.
Этельфлэд стояла одна в зареве пожара, а враги подходили к ней один за другим, держа меч, опускались на колено и приносили клятву верности. И разумеется, никто не поднял клинка, чтобы убить ее. Я видел их лица – пленники были околдованы ею, и клятва их непритворна. Ей удавалось проделывать такие вещи с мужчинами. Хоггар давал присягу последним, и, когда ее ладони опустились на его руки, удерживающие меч, и когда он произносил обет, связывающий его жизнь с ее жизнью, в глазах старого воина стояли слезы. Этельфлэд улыбнулась ему, потом тронула его седые волосы, будто благословляла.
– Спасибо, – поблагодарила она его, затем повернулась к моим людям. – Эти воины не пленники больше! Теперь они мои люди, ваши товарищи и разделяют нашу судьбу и в радости, и в горе.
– Кроме этого! – воскликнул я, указывая на Гриндвина, посланца Этельхельма.
– Кроме этого, – согласилась Этельфлэд и снова коснулась головы пожилого воина. – Хоггар, позаботься о своих ранах, – тихо велела она.
А потом на свет вывели пятнадцатого пленника – того самого всадника с длинными темными волосами, лошадь которого споткнулась передо мной. Всадника защищали длинная кольчуга и искусной работы шлем, который Эдрик рывком сдернул.
Это была Эдит, сестра Эрдвульфа.

* * *

В лагерь Эрдвульфа мы въехали на рассвете. Я не ожидал найти там самого Эрдвульфа, и его там не было. Зато мы нашли остальных его воинов, тех, кто отказался участвовать в ночной вылазке. Они либо сидели у костров, либо седлали коней. При нашем появлении началась паника. Некоторые вскочили на лошадей, но Финан с полудюжиной парней преградил им путь, и одного вида мечей хватило, чтобы беглецы вернулись к своим товарищам. Кольчуги надели немногие, и никто не был готов драться, тогда как наши воины были все верхом, облачены в доспехи и держали оружие наготове. Я заметил, как иные из воинов Эрдвульфа крестятся, словно готовясь к неминуемой смерти.
– Хоггар! – пронзительно окликнула Этельфлэд.
– Госпожа?
– Ты и твои люди будут сопровождать меня. Остальные, – она обернулась и со значением посмотрела на меня, – будут ждать здесь.
Этельфлэд хотела подчеркнуть, что не нуждается в защите от мерсийцев, и собиралась применить к остальной части армии Эрдвульфа те же чары, которыми соблазнила ночью Хоггара и его людей.
Мне было велено держаться позади, но я все равно подъехал достаточно близко, чтобы разобрать ее слова. Священники Сеолнот и Сеолберт встретили ее, покорно склонив голову, потом заверили, что именно они удержали основную часть дружинников Эрдвульфа от ночной атаки.
– Мы убедили их, госпожа, что задуманное им грех и повлечет кару Господню, – заявил отец Сеолнот.
Его беззубый близнец яростно закивал.
– А сказали вы им, что, не предупредив нас, они тоже совершают грех? – громко поинтересовался я.
– Мы собирались предупредить тебя, госпожа, но Эрдвульф выставил охрану, – сообщил отец Сеолнот.
– Вас было двести, а их – сорок! – Я рассмеялся.
Оба попа сделали вид, что не слышат.
– Мы благодарим Бога, что ты осталась жива, госпожа, – прошепелявил Сеолберт.
– И точно так же возблагодарили своего Бога, если бы Эрдвульф убил госпожу Этельфлэд, – съязвил я.
– Довольно! – Этельфлэд сделала мне знак замолчать. Потом посмотрела на обоих близнецов-священников. – Расскажите о моем муже.
Оба замялись, стали переглядываться, Сеолнот осенил себя крестом.
– Твой супруг умер, госпожа.
– Это я слышала, – бросила она, но я ощутил облегчение: весть, бывшая до этих пор всего лишь слухом, подтвердилась. – Я буду молиться о его душе, – пробормотала женщина.
– Как и мы, – промямлил Сеолберт.
– Его кончина была мирной, – заявил другой близнец. – И он в благодати и покое причастился Святых Тайн.
– Значит, мой господин Этельред получит небесную награду, – произнесла Этельфлэд, и я фыркнул.
Она осекла меня взглядом, потом, сопровождаемая людьми, всего несколько часов назад замышлявшими убить ее, поскакала среди других мерсийских воинов. То была личная дружина ее мужа, воины, считавшиеся лучшими в Мерсии и много лет бывшие ее заклятыми врагами. Хотя я не слышал ее слов, зато видел, как они склонялись перед ней. Подъехал Финан и наклонился в седле.
– Они ее любят, – удивился он.
– Верно.
– Так что дальше?
– Дальше мы сделаем ее правительницей Мерсии, – сообщил я.
– Как?
– А ты как думаешь? Убьем каждого ублюдка, который встанет у нее на пути.
– Путем убеждения, значит! – Финан улыбнулся.
– Вот именно, – кивнул я.
Но сначала нам следовало добраться до Глевекестра, и мы выступили силами в три сотни мечей. Это был отряд воинов, которые еще несколько часов назад дрались друг с другом. Этельфлэд велела распустить свой штандарт рядом со знаменем мужа. Проезжая через города и деревни, она говорила, что ее род по-прежнему правит в Мерсии. Но нам оставалось лишь догадываться, согласятся ли с этим утверждением люди, поджидающие нас в Глевекестре. Мне еще было интересно, как воспримет амбиции сестры Эдуард Уэссекский. Если кто-то мог остановить ее, так это он, и ей придется подчиниться, поскольку он – король.
Ответы на эти вопросы могли подождать, но по дороге я догнал двоих попов, поскольку хотел срочно кое-что выяснить. Когда я втиснул коня между их двумя меринами, они ощетинились, а Сеолберт, которого я сделал щербатым, даже попытался подогнать лошадь и вырваться вперед, но я ухватился за уздечку.
– Вы оба были при Теотанхеле, – бросил я.
– Были, – осторожно подтвердил Сеолнот.
– Великая победа, – добавил его брат. – Благодарение Господу.
– Пожалованная Всемогущим лорду Этельреду, – подхватил Сеолнот, желая позлить меня.
– А не королю Эдуарду? – поинтересовался я.
– И ему тоже, да, – торопливо добавил Сеолнот. – Хвала Господу!
Эдит ехала рядом с Сеолнотом под охраной двоих моих парней. На ней по-прежнему была кольчуга, поверх которой висел яркий серебряный крест. В двоих священниках она видела, наверное, союзников, поскольку они числились среди непоколебимых сторонников Этельреда. Девица мрачно посмотрела на меня, явно гадая, какую судьбу я ей уготовил. По правде говоря, никаких планов у меня не было.
– Как думаешь, куда отправился твой брат? – спросил я у нее.
– Откуда мне знать, господин? – ледяным тоном отозвалась она.
– Тебе известно, что он вне закона?
– Надо полагать, – отстраненно заметила Эдит.
– Хочешь присоединиться к нему? – осведомился я. – Возможно, сгораешь от желания гнить в какой-нибудь уединенной долине в Уэльсе? Или стучать зубами от холода в шотландской лачуге?
Она скривила лицо, но ничего не сказала.
– Госпожа Эдит может найти приют в любой женской обители, – встрял отец Сеолнот.
Я заметил, как она вздрогнула, и улыбнулся.
– Возможно, составит компанию госпоже Этельфлэд? – обратился я к Сеолноту.
– Если ее брат так решит, – упрямо ответил тот.
– Таков обычай, – заявил Сеолберт. – Вдове полагается искать приюта у Господа.
– Однако госпожа Эдит, – я сделал язвительный упор на слово «госпожа», – не является вдовой. Она прелюбодейка, как и госпожа Этельфлэд.
Сеолнот вытаращил глаза. Сказанное мной было известно всем, но поп едва ли ожидал, что я заявлю об этом во всеуслышание.
– Как и я, – добавил я.
– Бог не оставляет своей заботой грешников, – благостно сообщил Сеолнот.
– Особенно грешников, – дополнил Сеолберт.
– Я это учту, – сказал я и поглядел на его брата. – Когда перестану грешить. А пока расскажи мне, что происходило в конце битвы при Теотанхеле.
Попа просьба озадачила, но он добросовестно постарался все вспомнить.
– Силы короля Эдуарда преследовали данов, – сказал он. – Но нас больше заботила рана господина Этельреда. Мы помогали уносить его с поля боя, поэтому преследования почти не видели.
– Но перед тем вы наблюдали за моим поединком с Кнутом? – спросил я.
– Разумеется.
– Разумеется, господин , – ткнул я его в упущение в этикете.
Он поморщился.
– Разумеется, господин, – неохотно исправился поп.
– Меня тоже унесли с поля?
– Да. И мы благодарим Бога, что ты выжил.
Лживый ублюдок.
– А Кнут? Что сталось с его телом?
– Его раздели, – сказал Сеолберт, сильно шепелявивший из-за недостатка зубов. – И сожгли с другими данами, – продолжил он и после явной внутренней борьбы добавил: – Господин.
– А его меч?
Последовала заминка, такая краткая, что ее трудно было заметить. Но я-то заметил, как обратил внимание и на то, что ни один из братьев не смотрел на меня, когда Сеолнот ответил:
– Я его меча не видел, господин.
– Кнут был одним из самых опасных воинов в Британии, – промолвил я. – Его меч сразил сотни саксов. Это было прославленное оружие. Кто его взял?
– Откуда нам знать, господин? – огрызнулся Сеолнот.
– Какой-нибудь западный сакс, наверное, – уклончиво сказал Сеолберт.
Ублюдки врали, но выжать из них правду я мог, только хорошенько врезав им, а Этельфлэд, скакавшая шагах в двадцати, не одобряла избиения священников.
– Если узнаю, что вы солгали мне, то вырежу ваши проклятые языки, – пригрозил я.
– Мы не знаем, – заявил Сеолнот твердо.
– Тогда сообщите про то, что знаете…
– Мы ведь уже сказали, господин, что ничего не знаем!
– …насчет следующего правителя Мерсии, – закончил я свой вопрос. – Кто должен им стать?
– Не ты! – прошипел Сеолберт.
– Послушай, жалкий кусок змеиного дерьма! – разозлился я. – Я не собираюсь править ни в Мерсии, ни в Уэссексе. Нигде, за исключением родного Беббанбурга. Но вы оба поддерживали ее брата. – Я кивнул в сторону Эдит, которая внимательно следила за разговором. – Почему?
Сеолнот помялся, потом пожал плечами.
– Господин Этельред не оставил наследника, – заговорил он. – Нет ни одного олдермена, который мог бы стать естественным его наследником. Мы обсудили эту проблему с господином Этельхельмом, и тот убедил нас, что Мерсии нужен могучий правитель, способный оборонять северные ее границы, а Эрдвульф – добрый воин.
– Прошлой ночью он этого не доказал, – вставил я.
Оба не удостоили меня ответом.
– Было решено, что Эрдвульф выступит как рив короля Эдуарда, – заявил Сеолнот.
– Чтобы Эдуард мог править Мерсией?
– А кто еще, господин? – спросил Сеолберт.
– Лорды Мерсии сохранили бы свои земли и привилегии, – пояснил Сеолнот. – А Эрдвульф руководил королевской дружиной как армией, противостоящей данам.
– А раз Эрдвульфа больше нет?
Близнецы задумались.
– Король Эдуард должен править напрямую, – заявил Сеолнот. – И назначить начальника над войсками Мерсии.
– Почему не его сестру?
Сеолнот презрительно рассмеялся:
– Женщина? Во главе воинов? Да сама идея нелепа! Долг женщины – повиноваться своему мужу.
– Святой Павел все четко разъяснил! – яростно поддержал брата Сеолберт. – В Послании к Тимофею он писал, что ни одна женщина не должна повелевать мужчиной. В Евангелии все ясно изложено.
– А у святого Павла были карие глаза? – осведомился я.
Сеолнот нахмурился, сбитый с толку:
– Мы не знаем, господин. А почему ты спрашиваешь?
– Потому что он был под завязку набит дерьмом, – ехидно произнес я.
Эдит рассмеялась, но почти тут же осеклась, а оба близнеца перекрестились.
– Госпоже Этельфлэд следует удалиться в монастырь и замаливать свои грехи, – сердито бросил Сеолберт.
Я посмотрел на Эдит:
– Какое будущее тебя ожидает!
Она снова вздрогнула. Я коснулся коня шпорами и повернул. «Кто-то знает, где спрятана Ледяная Злость, – подумал я. – И мне предстоит это выяснить».

* * *

Когда мы въезжали в Глевекестр, снова шел дождь. Вода напитала поля, журчала в замусоренных сточных канавах, а намокшие камни римских стен потемнели. Мы ехали к восточным воротам, облаченные в кольчуги и шлемы, со щитами на руках и с поднятыми копьями. Стража у ворот расступилась, не остановив нас, и молча наблюдала, как мы ныряем под арку, наклонив на время копья, а затем под звон копыт по мостовой едем по улице. Город казался мрачным. Это, возможно, объяснялось нависшими темными облаками и дождем, поливающим соломенные кровли и уносящим навоз с дорог в Сэферн. Минуя дворцовую арку, мы снова опустили копья и знамена. Вход охраняли трое воинов, на щитах у которых была нарисована скачущая лошадь Этельреда. Я натянул поводья и посмотрел на старшего из троицы:
– Король все еще здесь?
Воин мотнул головой:
– Нет, господин. Вчера уехал. – (Я кивнул и тронул коня.) – Но королева осталась, господин, – донеслось мне вдогонку.
Я остановился и повернулся в седле:
– Королева?
– Королева Эльфлэд, господин. – Вид у стража был смущенный.
– У западных саксов не бывает королев, – сообщил я ему. Эдуард являлся королем, но Эльфлэд, его жена, не имела титула королевы. Так в Уэссексе повелось испокон веков. – Ты имеешь в виду госпожу Эльфлэд?
– Она там, господин.
Он кивнул в сторону самого большого из строений, римского здания, и я поскакал туда. Значит, здесь дочь Этельхельма? Отсюда следует, что и сам Этельхельм остался в Глевекестре. И действительно, когда я въехал на просторный, поросший травой двор, то увидел его воинов с изображением прыгающего оленя на щитах. На других щитах был дракон Уэссекса.
– Здесь Эльфлэд, – сообщил я Этельфлэд. – Возможно, занимает твои покои.
– Покои моего мужа, – поправила она меня.
Я посмотрел на стражу из западных саксов, молчаливо наблюдавшую за нами.
– Они дают нам понять, что въехали и выезжать не собираются, – сказал я.
– Но Эдуард отбыл?
– Похоже на то.
– Не захотел быть замешанным в спор.
– Который нам предстоит выиграть, и это значит, что ты вселишься в королевские палаты.
– Без тебя, – едко отозвалась она.
– Знаю! Я могу спать и на конюшне, а вот ты – не можешь.
Я обернулся и подозвал Редвальда, беспокойного воина, многие годы служившего Этельфлэд. То был человек осторожный, но одновременно надежный и преданный.
– Госпожа Этельфлэд обоснуется в покоях своего супруга, – сказал я ему. – Твои люди будут оберегать ее.
– Да, господин.
– И если кто-то попытается не дать ей вселиться в комнаты, даю свое разрешение убить их.
На лице Редвальда отразилось беспокойство, но его спасла Этельфлэд.
– Я разделю покои с леди Эльфлэд, – заявила она резко. – И приказываю никого не трогать!
Я повернулся к воротам и подозвал стража, рассказавшего мне про отъезд Эдуарда.
– Эрдвульф вернулся сюда? – спросил я.
Воин кивнул:
– Вчера утром, господин.
– Как было дело?
– Он приехал в спешке, господин, и через час снова уехал.
– Люди при нем были?
– Восемь или девять. Ускакали вместе с ним.
Я отпустил его и приблизился к Эдит.
– Твой брат побывал здесь вчера, – сообщил я. – Побыл немного и удрал.
Она перекрестилась:
– Я молюсь за его жизнь.
Новости о неудачном покушении на Этельфлэд не могли достигнуть Глевекестра раньше появления Эрдвульфа, поэтому никто не заподозрил его предательства, хотя наверняка удивились последующему бегству.
– Зачем он приезжал сюда? – спросил я у Эдит.
– А ты как думаешь?
– За деньгами? И где они хранились?
– Были спрятаны в личной часовне Этельреда.
– Ты пойдешь туда и скажешь, исчезли они или нет, – велел я.
– Конечно исчезли!
– Знаю, – сказал я. – И ты это знаешь. Я просто хочу убедиться.
– А потом?
– Что – потом?
– Что будет со мной?
Я посмотрел на нее и позавидовал Этельреду.
– Ты не враг, – сказал я. – И если хочешь присоединиться к брату, то пожалуйста.
– В Уэльсе?
– Так он туда направился?
– Я не знаю, куда он направился. – Эдит пожала плечами. – Но Уэльс ближе всего.
– Просто сообщи мне, исчезли ли деньги, – заявил я. – А потом можешь уходить.
Глаза женщины блеснули, но были то слезы или дождь, не берусь сказать. Я соскользнул с коня, скорчившись от боли в ребрах, и отправился выяснять, кто за старшего во дворце Глевекестра.

* * *

Спать в конюшне мне не пришлось, меня разместили в палатах одного из римских зданий поменьше. Это был дом с внутренним двором, всего с одним входом, над которым прибили деревянный крест. Переминающийся слуга сказал, что в этих комнатах живут капелланы Этельреда.
– И сколько же капелланов у него было?
– Пять, господин.
– Пять в этом доме? Да здесь для двух десятков места хватит!
– И еще их слуги, господин.
– Где капелланы теперь?
– Несут бдение в церкви, господин. Завтра похороны лорда Этельреда.
– Капелланы Этельреду больше без надобности, – сказал я. – Пусть ублюдки выметаются отсюда. Могут спать в конюшне.
– В конюшне, господин? – Слуга нервно сглотнул.
– Разве ваш пригвожденный Бог не в стойле родился? – спросил я, и он только тупо уставился на меня. – Если ясли годились для Иисуса, то подойдут и для Его треклятых попов. Но не для меня.
Мы вынесли пожитки священников на двор, потом мои люди заняли освободившиеся комнаты. Стиорра и Эльфинн делили свою со служанками, а Этельстану пришлось спать под одной крышей с Финаном и полудюжиной других воинов. Я позвал парня в свои покои – палату с низкой кроватью, на которой я лежал, потому что боль в нижней части ребер сделалась нестерпимой. Я ощущал, как гной и сукровица сочатся из раны.
– Господин? – с тревогой обратился ко мне Этельстан.
– Здесь Этельхельм, – сказал я.
– Знаю, господин.
– Тогда скажи, чего он от тебя хочет?
– Моей смерти?
– Вероятно, – согласился я. – Но твоему отцу это не понравится. Тогда чего еще?
– Забрать меня у тебя, господин.
– Зачем?
– Чтобы его внук стал королем.
Я кивнул. Разумеется, парень знал ответы на мои вопросы, но он должен был их прочувствовать.
– Хороший мальчик, – сказал я. – И как намерен он поступить с тобой?
– Услать меня в Нейстрию, господин.
– А что произойдет в Нейстрии?
– Меня или убьют, или продадут в рабство, господин.
Боль усилилась, и я зажмурил глаза. Сочащаяся из раны жидкость воняла как сточная канава.
– Так что ты должен делать? – спросил я, снова открыв глаза и посмотрев на него.
– Держаться рядом с Финаном, господин.
– Не убегать! – резко бросил я. – Не искать приключений в городе. Никаких подружек! Ни на шаг от Финана, понял?
– Конечно, господин.
– Ты можешь стать следующим королем Уэссекса, – проговорил я, – но станешь никем, если умрешь или отправишься в какой-нибудь проклятый монастырь служить подстилкой для шайки монахов, и поэтому ты будешь торчать здесь!
– Да, господин.
– И если Этельхельм пришлет за тобой, ты не подчинишься, а сообщишь мне. Теперь иди.
Я смежил веки. Проклятая боль. Проклятая боль. Проклятая боль! Мне нужна Ледяная Злость.

* * *

Она пришла после наступления темноты. Я спал, а Финан или кто-то из слуг принес в комнату высокую церковную свечу. Она сильно коптила, едва освещая потрескавшуюся штукатурку на стенах и отбрасывая танцующие тени на потолок.
Разбудили меня голоса за дверью: один просящий, другой грубый.
– Пусть войдет, – сказал я. Створка приоткрылась, пламя свечи затрепетало, тени запрыгали. – Закрой дверь.
– Господин… – заикнулся было караульный.
– Закрой дверь, – повторил я. – Она не убивать меня пришла.
Впрочем, боль была такой, что я не стал бы возражать, имейся у гостьи подобное намерение.
Эдит нерешительно вошла. Она переоделась в длинное платье из темно-зеленой шерсти, подпоясанное золотой веревочкой и отороченное широкими полосами вышитых желтых и голубых цветков.
– Ты разве не должна быть в трауре? – ужалил ее я.
– Я в трауре.
– Неужели?
– Думаешь, мне обрадуются на похоронах? – горько осведомилась девушка.
– А мне, как считаешь? – Я рассмеялся и тут же пожалел об этом.
Эдит нервно смотрела на меня.
– Деньги… – проговорила она наконец. – Их нет.
– Естественно. – Я поморщился от укола боли. – Сколько?
– Не знаю. Много.
– Мой двоюродный братец был щедр, – ехидно заметил я.
– Это так, господин.
– Так куда же подался ублюдок?
– Он взял корабль.
– Корабль? – Я удивленно уставился на женщину. – У него недостаточно людей, чтобы управлять судном.
Эдит покачала головой:
– Возможно, господин. Но Селла выдала ему хлеб и ветчину, а он сказал ей, что намерен найти рыбачью лодку.
– Селла?
– Кухарка, господин.
– Хорошенькая?
– Вполне, – кивнула девушка.
– И твой брат не взял ее с собой?
– Он предложил, но она отказалась.
Итак, Эрдвульф сбежал, но куда? В его распоряжении горстка приверженцев и куча денег, и ему нужно найти убежище. Рыбачья лодка – идея разумная. Малочисленная команда вполне может сидеть на веслах, а парус – нести, но вот куда? Предложит ли ему Этельхельм убежище в Уэссексе? Едва ли. Эрдвульф был бы ему полезен, если бы помог избавиться от Этельстана. Поскольку в этом он не преуспел, в Уэссексе, и уж точно в Мерсии, ему будут не рады.
– Твой брат моряк?
– Нет, господин.
– А его люди?
– Сомневаюсь.
Значит, едва ли он отважится отплыть по Сэферну в Нейстрию на маленькой лодке, поэтому целью будет Уэльс или Ирландия. Если повезет, его лодку заметит в море какой-нибудь датский или норвежский корабль, тут и придет конец Эрдвульфу.
– Если он не моряк и если ты его любишь, то тебе лучше помолиться о хорошей погоде. – Я разговаривал с ней резко и решил, что был груб. – Спасибо, что сообщила.
– Спасибо, что не убил меня, – ответила Эдит.
– Или не послал к Селле на кухню?
– И за это тоже, господин, – смиренно подтвердила она, потом наморщила носик, принюхиваясь к смрадному запаху, наполнявшему комнату. – Это твоя рана? – спросила девушка, и я кивнул. – Точно так же пахло, когда умирал мой отец, – продолжила Эдит, потом замолчала, но я ничего не ответил. – Когда рану перевязывали в последний раз?
– Неделю назад, может больше. Не помню.
Она стремительно развернулась и выскочила из комнаты. Я закрыл глаза. Почему уехал Эдуард? Особо близок с Этельредом он не был, но все же его отъезд из Глевекестра до похорон выглядит странным. Однако король оставил Этельхельма, своего тестя и главного советчика, реального распорядителя власти в Уэссексе. Самое очевидное из предположений заключается в том, что Эдуард решил устраниться от грязной работы, затеянной Этельхельмом. А весь смысл деятельности последнего – заставить лордов Мерсии избрать правителем страны Эдуарда и вынудить Этельфлэд удалиться в монастырь. Да только шиш ему: я еще не умер и, пока жив, буду бороться за Этельфлэд.
Прошло некоторое время. Это было тягучее время наполненной болью ночи. Затем дверь вдруг отворилась и снова вошла Эдит. В руках у нее был котелок и какая-то ткань.
– Не хочу, чтобы ты промывала мне рану, – буркнул я.
– Я делала это для своего отца, – сказала девушка, потом опустилась на колени у кровати и отвернула шкуру, которой я укрывался. И поморщилась от вони.
– Когда умер твой отец? – поинтересовался я.
– После битвы при Феарнхэмме, господин.
– После?!
– Его ранили в живот, господин. Он протянул пять недель.
– Это случилось почти двадцать лет тому назад.
– Мне тогда было семь, но отец не подпускал к себе никого другого.
– Даже твою мать?
– Она умерла.
Я почувствовал, что ее пальцы расстегивают мой пояс. Действовала она заботливо, осторожно подняла тунику, прилипшую из-за гноя.
– Рану нужно промывать каждый день, господин, – с упреком заметила Эдит.
– Я был занят, – огрызнулся я и едва не добавил, что в основном пытался обуздать амбиции ее треклятого братца. Но вместо этого задал вопрос: – Как звали твоего отца?
– Годвин Годвинсон, господин.
– Я его помню. – Действительно помнил – тощий малый с длинными усами.
– Он всегда считал тебя величайшим из воинов Британии, господин.
– Это мнение понравилось бы Этельреду.
Она приложила ткань к ране. Вода была теплой, и прикосновение оказалось на удивление приятным. Эдит оставила ткань полежать, чтобы размягчить запекшуюся гнойную корку.
– Господин Этельред завидовал тебе, – пробормотала она.
– И ненавидел.
– Это тоже.
– Завидовал?
– Он знал, что ты настоящий воин. Называл тебя скотиной. Говорил, ты похож на пса, нападающего на быка: у тебя нет страха, поскольку нет разума.
– Вероятно, Этельред был прав. – Я улыбнулся.
– Он не был плохим человеком.
– А я думаю, что был.
– Это потому, что ты был любовником его жены. Мы выбираем стороны, господин, и иногда привязанность мешает нам рассуждать здраво.
Эдит бросила первую тряпку на пол и положила мне на ребра другую. Тепло как будто рассеяло боль.
– Ты любила его.
– Он любил меня, – поправила она.
– И он возвысил твоего брата.
Девушка кивнула. В свете свечи лицо ее казалось строгим, только линия губ была мягкой.
– Он возвысил моего брата, и Эрдвульф – умный воин, – заявила она.
– Умный?
– Знает, когда нужно сражаться, а когда нет. Знает, как обмануть врага.
– Но в первом ряду он не дерется, – презрительно заметил я.
– Не каждый способен на это, господин, – возразила Эдит. – Но разве ты называешь своих людей во втором ряду трусами?
Я не стал отвечать на вопрос.
– И твой брат убил бы меня и госпожу Этельфлэд?
– Да, – призналась она. – Убил бы.
Ее честность заставила меня улыбнуться.
– Так, значит, господин Этельред оставил тебе деньги?
Эдит посмотрела на меня, впервые оторвав взгляд от раны.
– Согласно завещанию, как мне сказали, это зависело от того, женится ли мой брат на госпоже Эльфинн.
– Выходит, ты осталась без гроша.
– У меня есть драгоценности, подаренные господином Этельредом.
– На сколько их хватит?
– На год, может, на два, – уныло отозвалась девушка.
– Но по завещанию ты не получаешь ничего?
– Если только госпожа Этельфлэд не проявит щедрости.
– С чего ей быть щедрой? – поинтересовался я. – Зачем ей давать деньги женщине, спавшей с ее мужем?
– Она не даст, – спокойно согласилась Эдит. – Зато ты дашь.
– Я?
– Да, господин.
Она начала промывать рану, и я слегка скривился.
– С какой стати мне давать тебе деньги? – резко спросил я. – Потому что ты шлюха?
– Меня так называют.
– А ты как считаешь?
– Надеюсь, что нет, – ровным голосом отозвалась Эдит. – Но я думаю, ты дашь мне деньги, господин. По совсем другой причине.
– И какой же?
– Я знаю, что случилось с мечом Кнута, господин.
Я готов был расцеловать ее и, когда она закончила промывать рану, так и сделал.

Глава седьмая

Проснулся я от резкого звона церковного колокола. Открыл глаза и на какой-то миг не мог сообразить, где нахожусь. Свеча давно догорела, и единственный свет проникал в комнату через узкую щель над дверью. Свет был солнечный, а это означало, что спал я долго. Потом повернулся, ощутил запах женщины и уткнулся лицом в копну рыжих волос. Эдит пошевелилась, пробормотала что-то во сне, ее рука скользнула по моей груди. Она снова пошевелилась, пробудилась и положила голову мне на плечо. А через несколько ударов сердца тихо заплакала.
Я не мешал ей, пока не насчитал двадцать два колокольных удара.
– Сожаления? – уточнил я наконец.
Она всхлипнула и затрясла головой:
– Нет. Нет-нет-нет! Это колокол.
– Похороны, значит?
Эдит кивнула.
– Ты любила его, – сказал я почти с укором.
Она, видимо, задумалась, потому что ответила не прежде, чем колокол прозвенел еще шестнадцать раз.
– Он был добр ко мне.
Казалось странным, что кузен Этельред мог быть добр, но я ей поверил. Поцеловал ее в лоб и крепче обнял. Мне подумалось, что Этельфлэд убьет меня за это, но мысль, что удивительно, не встревожила меня.
– Тебе следует пойти на похороны, – предложил я.
– Епископ Вульфхерд сказал, что я не должна.
– По причине прелюбодейства?
Эдит кивнула.
– Если всем прелюбодеям запретить, в церкви ни души не будет, – заметил я. – Самого Вульфхерда в том числе!
Она снова всхлипнула:
– Вульфхерд меня ненавидит.
Я хохотнул. Боль под ребрами никуда не делась, но стала глуше.
– Что смешного? – вскинулась девушка.
– Меня он тоже терпеть не может.
– Однажды он… – начала она, но осеклась.
– Однажды что?
– Ну, ты знаешь…
– Правда?
Эдит кивнула:
– Епископ потребовал, чтобы я исповедалась, потом заявил, что отпустит мне грехи, только если я покажу ему, чем занимаюсь с Этельредом.
– Ты согласилась?
– Нет, конечно! – В ее голосе слышалось возмущение.
– Зря.
Девчонка вскинула голову и посмотрела на меня. Глаза у нее были зеленые. Смотрела она долго, затем потупила взгляд.
– Эльфинн говорила, что ты хороший человек.
– А ты?
– Я утверждала, что ты скотина.
Я расхохотался:
– Да ты ведь меня никогда не встречала!
– И она твердила то же самое.
– Однако права была ты, – решительно произнес я. – А Эльфинн ошибалась.
Эдит негромко захихикала. Это лучше, чем плач.
Мы лежали и слушали, как поют петухи.

* * *

Пока я одевался, колокол все еще звонил. Эдит лежала под одеялами из шкур и наблюдала за мной. Я облачился в одежду, в которой путешествовал: промокшую, грязную и вонючую. Потом наклонился поцеловать ее, и боль накатила снова. Она была не такой жестокой, но не исчезла.
– Ступай и позавтракай, – велел я ей. Затем отправился на главный двор.
От реки поднимался туман, смешиваясь с пеленой низко летящих серых облаков.
Финан встретил меня во дворе и ухмыльнулся:
– Хорошо почивал, господин?
– Иди и прыгни в озеро, ирландский ублюдок, – посоветовал я. – Где мальчишка?
– Проснулся. Эдрик за ним присматривает. – Он посмотрел на небо. – Не слишком хороший день для похорон.
– Для похорон Этельреда любой день сгодится.
– Пойду высуну нос на улицу. – Финан кивнул в сторону арки ворот. – Посмотрю, что там творится. В последние час-другой все было спокойно.
Я вышел вместе с ним. Окрестности дворца выглядели погруженными в спячку. У большого дома располагалось несколько караульных, гуси щипали мокрую траву, а к уединенной часовне у главных ворот направлялся торопливым шагом одинокий священник.
– В господский дом заглядывал? – поинтересовался я у Финана.
– Все в порядке. Ее милость в верхних покоях, а двое наших фризов перегораживают лестницу, как пара быков. Между ними никто не проскочит.
На усиление собственной стражи Этельфлэд я отрядил Гербрухта и Фолькбальда.
– Да никто и не пытался, – добавил Финан.
– А Этельхельм?
– В большом зале вместе с дочерью и епископом Вульфхердом. Передавал тебе пожелание доброго утра. – Ирландец ухмыльнулся. – Нет нужды беспокоиться, господин.
– Мне стоило спать в господском доме, – проворчал я.
– О да, мудрый шаг – любовник задает госпоже Этельфлэд жару накануне похорон ее мужа! Как я сам не додумался?
Я грустно улыбнулся, потом отправился на кухню, где застал за завтраком сына и дочь. Оба посмотрели на меня с укором, – видимо, до них дошли слухи о том, с кем я разделил ложе.
– Добро пожаловать в один из лучших дней моей жизни, – приветствовал я их.
– Лучших? – удивился сын.
– Мы погребаем Этельреда, – пояснил я. Потом сел, оторвал кусок от каравая и отрезал сыра.
– Помнишь отца Пенду? – спросил я Утреда.
– Мочился рядом с ним.
– Когда закончишь набивать брюхо, найди его, – велел я. – Он должен быть где-то в большом зале. Разыщи попа и скажи, что мне нужно увидеться с ним. Только без свидетелей. Позаботься, чтобы епископ ничего не узнал!
– Отец Пенда? – удивилась Стиорра.
– Один из священников епископа Вульфхерда.
– Священник?! – Удивление в ее голосе возросло.
– Я потихоньку обращаюсь в христианство, – бросил я, и сын поперхнулся элем.
Как раз в этот миг в комнату вошел Этельстан и склонил голову, здороваясь со мной.
– Ты идешь на похороны, – приказал я ему. – И делаешь вид, что скорбишь.
– Да, господин. Хорошо.
– И будешь держаться рядом с Финаном.
– Разумеется, господин.
Я наставил на него нож:
– Я не шучу! Есть ублюдки, которым ты нужен мертвым. – Я замолчал и отпустил нож. Тот упал на стол острием вниз. – Хотя, если поразмыслить, это только упростит мне жизнь.
– Садись, – пригласила Стиорра ухмыляющегося сорванца.
Колокол все гудел. Стоило понимать так, что он будет звонить до самого начала похорон, а это произойдет не раньше, чем лорды Мерсии соблаговолят отправиться в церковь.
– Они хотят собрать витан сразу после того, как закопают ублюдка, – заявил я. – Возможно, сегодня, но уж никак не позже чем завтра.
– Не издав указа о созыве? – уточнил сын.
– А к чему он? Все, кто нужен, уже здесь.
– За исключением короля Эдуарда.
– Король не член витана Мерсии, дурья башка, – буркнул я. – Он западный сакс.
– Ему хочется, чтобы его пригласили, – пояснила Стиорра.
– На витан?
– На трон, – терпеливо разжевывала она. – Останься Эдуард здесь, выглядело бы так, будто он просто занял его. А предпочтительнее быть приглашенным.
– И его пригласят, – добавил я. – Ради этого тут находятся епископ Вульфхерд и Этельхельм. Чтобы все было как надо.
– А Этельфлэд? – заволновалась Стиорра. – Что станется с…
Дочь резко замолчала, когда в комнату, помедлив на пороге, боязливо вошла Эдит. Ее волосы были собраны на затылке и прихвачены гребнем из слоновой кости, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Зеленое платье выглядело помятым.
– Подвинься, дай место леди Эдит, – велел я Этельстану, устроившемуся рядом со Стиоррой. Потом повернулся к Эдит. – Подсаживайся к принцу Этельстану. – Я посмотрел на мальца. – Все в порядке, в конце концов, она решила не убивать тебя.
– Я не голодна, господин, – пробормотала Эдит.
– Голодна. Садись, Стиорра нальет тебе эля. Ты спрашивала, – обратился я к дочери, – что станется с госпожой Этельфлэд? Ее попробуют упечь в монастырь.
– А ты этому помешаешь, – добавил сын.
– Не я, а ты и госпожа Эдит.
– Я?! – изумился Утред.
– Тем, что найдешь того священника, и побыстрее. Ступай! Приведи его сюда!
Сын убежал. Когда он открыл дверь, я заметил, что дождь усилился.
– А что делать мне, господин? – тихо осведомилась Эдит.
– Выполнять мои указания, – бросил я. – И вместе со Стиоррой пойти на похороны. Только не в этом платье. Подбери ей что-нибудь черное, – велел я дочери. – С капюшоном.
– Капюшоном?
– Большим, чтобы никто не разглядел ее лица и не выгнал из церкви, – объяснил я и обернулся на Финана, только что ввалившегося на кухню.
Ирландец выругался, скинул кусок мешковины, служивший ему вместо накидки, и швырнул его на стул.
– Если так пойдет дальше, случится еще один потоп, – проворчал он. – Льет как у Сатаны в нужнике, честное слово!
– Что происходит на улице?
– Ничего. Ублюдки все валяются в постелях. И правильно делают.
Большой колокол продолжал звонить. Капли барабанили по соломенной крыше и шлепались в лужу на каменном полу. Некогда дом был покрыт черепицей, а теперь на старые балки наложили соломенную кровлю, нуждавшуюся в починке. Но хотя бы огонь в очаге пылал жарко, да и в дровах недостатка не наблюдалось.
Через час или около того явился отец Пенда. Священник прошел под проливным дождем и до нитки вымочил черную рясу, потому выглядел несчастным и возмущенным, однако настороженно кивнул мне:
– Господин!
Его озадачило присутствие в комнате такого количества народу, и он озадачился еще сильнее, обнаружив Эдит. Его преданность мне предполагалось держать в тайне, и он не понимал, почему я вдруг выставил его на всеобщее обозрение.
Пришлось объясниться.
– Отче, я хочу, чтобы ты меня окрестил, – уважительным тоном заявил я.
Пенда вытаращился. Как и все остальные. Сын открыл было рот, но не нашелся что сказать и закрыл его снова.
– Крестить тебя?! – выдавил поп.
– Я осознал порочность путей своих, – смиренно прогнусавил я, – и желаю вернуться в лоно Божьей церкви.
Отец Пенда затряс головой – не в отрицание, но потому, что его ум отсырел и отказывался работать.
– Ты серьезно, господин? – спросил он.
– Я грешник, отец, и ищу прощения.
– Если ты серьезно…
– Да.
– Тогда тебе следует исповедаться в своих грехах, – сообщил он.
– Я готов.
– А щедрый дар должен подтвердить твою искренность.
– Считай, он уже дан, – заявил я смиренно.
Стиорра смотрела на меня в ужасе, остальные просто изумленно.
– Ты воистину этого желаешь? – допытывался Пенда.
Подозрения не оставляли его. В конечном счете я был самым известным язычником саксонской Британии. Человеком, открыто противопоставившим себя Церкви, убийцей попов и злостным безбожником. Но священником руководила надежда. Обратив и крестив меня, Пенда становился знаменитым.
– Я желаю этого всем сердцем, – подтвердил я.
– Могу я спросить почему?
– Почему?
– Это так неожиданно. Господь говорил с тобой? Тебе явился Его благословенный Сын?
– Нет, отец, но Он послал мне ангела.
– Ангела?!
– Это ангельское создание явилось ночью, – продолжал я. – У него были волосы, подобные языкам пламени, и глаза, горевшие как изумруды. Оно забрало мою боль и наполнило вместо нее радостью.
Стиорра закашлялась. Отец Пенда поглядел на нее, и девчонка спрятала лицо в ладонях.
– Я плачу от счастья, – произнесла она сдавленным голосом.
Эдит сделалась пунцовой, но на нее священник не смотрел.
– Хвала Господу, – умудрилась выдавить Стиорра.
– Воистину хвала, – не очень уверенно отозвался отец Пенда.
– Как понимаю, вы тут крестите новообращенных в реке? – спросил я.
Он кивнул.
– Однако в такой дождь, господин…
– Этот дождь послал Господь, – строго оборвал я его. – Чтобы очистить меня.
– Аллилуйя, – промямлил поп. Да и что еще мог он сказать?
И вот мы повели Пенду к реке, чтобы он меня окунул. Так состоялось третье мое крещение. Я был слишком мал и не мог запомнить первое. Зато когда погиб мой старший брат и отец дал мне имя Утред, мачеха настояла на повторном омывании – а то вдруг святой Петр не узнает меня у врат небесных. Поэтому меня запихнули в бочку с водой из Северного моря. Третье крещение состоялось в ледяном потоке Сэферна. Но прежде чем отец Пенда совершил обряд, он настоял, чтобы я преклонил колени и исповедался во всех своих грехах. Я спросил, действительно ли нужно перечислить все. Поп энергично кивнул, поэтому я начал с детства, но, похоже, рассказ про кражу свежего сливочного масла оказался не совсем тем, что он хотел услышать.
– Господин Утред, ты ведь говорил, что тебя воспитывали христианином, – осторожно заметил священник. – Поэтому в бытность ребенком ты наверняка исповедовался в грехах?
– Да, отче, – смиренно кивнул я.
– Тогда нам нет нужды вспоминать о них снова.
– Но я ни разу не исповедовался насчет святой воды, отче, – горестно возразил я.
– Святой воды? Ты, наверное, отказывался ее пить?
– Я в нее писал, отец.
– Ты… – У него явно пропал дар речи.
– Мы с братом устроили соревнование, – продолжил я. – У кого струя поднимется выше. Ты ведь наверняка делал это, будучи ребенком, отец.
– Но никогда со святой водой!
– Я раскаиваюсь в этом грехе, отче.
– Он ужасен, но продолжай!
И я рассказал обо всех женщинах, с которыми спал. По меньшей мере о тех, с которыми не состоял в браке. И несмотря на дождь, отец Пенда требовал подробностей. Пару раз он застонал, особенно когда я поведал про блуд с монашкой, хотя имя Хильды предусмотрительно не упоминал.
– Как ее звали? – потребовал сообщить он.
– Я так и не узнал ее имени, отец, – солгал я.
– Ты наверняка знал. Говори!
– Я только хотел…
– Мне известно, какой грех ты совершил! – сурово отрезал он, потом сменил тон на более вкрадчивый. – Она жива?
– Не ведаю, отец, – невинно заявил я. На самом деле Хильда жила и здравствовала, кормила голодных, лечила страждущих и одевала сирых. – Кажется, ее имя было Винфред. Но она так стонала, что я толком не расслышал.
Поп снова заскулил, потом ахнул, когда я стал перечислять убитых мной служителей Церкви.
– Я был не прав, святой отец, – каялся я. – Но хуже того – я наслаждался их смертью.
– Нет!
– Когда умер брат Дженберт, я радовался, – повинился я.
И я действительно радовался. Ублюдок помог продать меня в рабство, и убить его было удовольствием, сопоставимым с тем, какое я испытал, вколотив зубы отца Сеолберта ему в глотку.
– А еще я нападал на священников, отец. Например, на Сеолберта.
– Тебе следует извиниться перед ним.
– О, я так и поступлю, отче. И я замышлял убийство других священников, вроде епископа Ассера.
Пенда помедлил.
– С ним бывало нелегко.
Я чуть не расхохотался.
– Но есть еще один грех, который тяжким грузом лежит на моей совести, отец.
– Еще одна женщина? – с интересом уточнил он.
– Нет, отец. Это я обнаружил кости святого Освальда.
Священник нахмурился:
– Но это не грех!
Пришлось ему поведать, что я подстроил открытие, спрятав кости там, где, как я знал, их обязательно найдут.
– Это был просто труп с кладбища, отец. Я оторвал одну руку, чтобы сделать его похожим на скелет святого Освальда.
Пенда опешил.
– Жена епископа, – начал он, явно имея в виду мрачную супругу Вульфхерда, – страдала от нашествия на ее сад личинок. Она послала через Вульфхерда в дар святому штуку дорогой материи, и личинки исчезли! То было чудо!
– Ты хочешь сказать…
– Ты думал, что обманул Церковь, – восторженно заявил Пенда. – Но в усыпальнице творятся чудеса! Личинки были изгнаны! Я уверен, что Бог указал тебе на истинные мощи святого!
– Но у святого должна отсутствовать левая рука, а я по ошибке оторвал правую, – напомнил я.
– Еще одно чудо! Хвала Господу! Ты послужил Его орудием, господин Утред! Это знак!
Он даровал мне отпущение, истребовал очередное обещание сделать взнос, после чего завел в реку. Холодная вода терзала рану как ледяной кинжал, но я вытерпел молитвы и восславил пригвожденного Бога, и отец Пенда окунул меня с головой в ряску. Сделал он это трижды: во имя Отца, Сына и Святого Духа.
Пенда был счастлив, заполучив видного обращенца. Финан и мой сын стали свидетелями и моими крестными. Я позаимствовал тяжелый серебряный крест Финана и повесил себе на шею, а ему отдал языческий молот, затем обнял рукой узкие плечи священника и, по-прежнему облаченный только в мокрую рубаху, увлек его под сень растущих на берегу ив, где мы повели тихую беседу. Продолжалась она минут пять. Сначала поп не желал говорить того, что я хотел услышать, но в итоге уступил моим доводам.
– Тебе, отец, нож под ребра воткнуть? – поинтересовался я.
– Но господин… – залепетал он, потом смолк.
– Ты кого больше боишься: меня или епископа Вульфхерда?
На это ему ответить было нечего, он только жалобно таращился на меня. Я знал, его пугает моя жестокость, но Пенда также страшился, что Вульфхерд обречет его влачить жизнь приходского священника в какой-нибудь глуши, без надежды обогатиться или продвинуться.
– Хочешь сам стать епископом? – спросил я.
– Если Бог даст, господин, – промямлил он, подразумевая под этим, что продаст собственную мать ради шанса обзавестись диоцезом.
– Я могу это устроить, – пообещал я. – Если ты сообщишь мне то, что я хочу знать.
И он сообщил. Потом я оделся, старательно спрятав крест под плащом, и отправился на похороны.

* * *

Кто-то хорошо заплатил плакальщицам – вой стоял такой, что перекрыл бы стук мечей по щитам в битве. Женщины расположились вдоль стен церкви, молотили себя кулаками по голове и голосили, изображая скорбь. Тем временем монашеский хор пытался перекричать их. Иногда тот или иной из священников что-то провозглашал, но никто, похоже, их не слушал. Церковь была набита до краев – сотни, наверное, четыре мужчин и некоторое количество женщин толпились между высокими деревянными колоннами. Они болтали, не обращая внимания на плакальщиц, хор и клириков, и только когда епископ Вульфхерд забрался на дощатую платформу рядом с главным алтарем и начал стучать по аналою своим пастырским посохом, шум стал стихать. Но тишина наступила не раньше, чем у посоха отломился серебряный крюк. Он с грохотом упал на каменные плиты пола и проскользил до гроба Этельреда, установленного на паре козел и накрытого флагом с изображением скачущей белой лошади. Кое-кто из платных плакальщиц продолжал стенать, но пара священников прошлась вдоль стен, требуя прекратить чертов шум. Одна из женщин стала вдруг судорожно глотать воздух. Мне подумалось, что она задохнется, но тут несчастная упала на колени и ее вырвало. Свора собак набросилась на неожиданное угощение.
– Мы в доме Божьем! – возопил епископ Вульфхерд.
Последовавшая проповедь заняла добрых часа два, хотя они тянулись как четыре, а то и пять. Вульфхерд превозносил нрав Этельреда, его отвагу и мудрость и даже ухитрился звучать убедительно.
– Сегодня мы провожаем в последний путь хорошего человека, – провозгласил епископ, и я решил, что проповедь подходит к концу, но прелат велел одному из попов передать ему священную книгу и стал шуршать тяжелыми страницами, ища нужное место, а найдя, принялся зачитывать назидательным тоном:
– «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то!» – процитировал он, потом захлопнул толстую книгу.
Далее последовал едва замаскированный призыв объединить короны Мерсии и Уэссекса – поступок, якобы угодный пригвожденному Богу.
Я почти полностью пропустил его речь мимо ушей – наблюдал за Стиоррой и стоявшей рядом с ней Эдит. Любовница Этельреда часто склоняла голову и подносила ладонь к скрытому капюшоном лицу, из чего я заключил, что она плачет. Этельстан находился рядом со мной в глубине церкви в окружении моих воинов. Приходить в храм с мечом запрещалось, но я был уверен, что у всех телохранителей Этельстана под плащом спрятан сакс. Так же, как был убежден в том, что люди Этельхельма выискивают возможность схватить мальца. Сам Этельхельм располагался в первых рядах и энергично кивал болтовне Вульфхерда. Рядом с ним стояла его дочь Эльфлэд, супруга короля Эдуарда. То была миниатюрная женщина со светлыми волосами, заплетенными в косы и собранными вокруг затылка. На голове у нее красовалась черная шапочка с длинными черными же лентами, спускающимися до пухлого зада. Она надувала маленькие губки и выглядела совершенно несчастной, чему едва ли стоило удивляться, поскольку ей уже битых два часа приходилось выслушивать чушь, которую нес Вульфхерд. Отец положил руку ей на плечо. Он и я были выше большинства мужчин. Этельхельм поймал мой взгляд во время одного из самых страстных пассажей епископа, и мы обменялись ироничными усмешками.
Олдермен знал, что грядет схватка, но был уверен в победе. Скоро его дочь станет королевой Эльфлэд Мерсийской, а значит, получит право называться и королевой Уэссекса – я не сомневался, что Этельхельму хочется добыть для нее этот титул. Я никогда не понимал, почему Уэссекс отказывает в этой милости жене короля, но именоваться королевой Мерсии Эльфлэд никто не помешает. А если Этельхельму удастся избавиться от досадной неприятности в лице Этельстана, он станет отцом королевы и дедом королей. Вульфхерд продолжал распинаться насчет разделенного царства, перейдя на крик, а Этельхельм снова поймал мой взгляд, неприметно кивнул в сторону епископа и так потешно закатил глаза, что я не смог удержаться от смеха.
Мне всегда нравился Этельхельм, но до этих пор мы находились на одной стороне, и его амбиции и энергия были направлены на те же цели, ради которых сражался я. Теперь же мы стали врагами, и он это знал и собирался использовать свои богатства и положение, чтобы сокрушить меня. Я же намеревался действовать хитростью и очень надеялся, что Ситрик справится с поставленной ему задачей.
Епископ наконец выдохся. Снова запел хор, шестеро воинов Этельреда подняли гроб и понесли к усыпальнице, устроенной рядом с алтарем. Парни справлялись с трудом, видимо по причине того, что внутри деревянного гроба, украшенного резными изображениями святых и воителей, таился гроб свинцовый. Моему двоюродному брату предстояло упокоиться как можно ближе к святому Освальду, а точнее, к тому, чей скелет на самом деле лежал в серебряном реликварии. В день Страшного суда, вещал епископ, святой Освальд волшебным образом восстанет из своей серебряной тюрьмы, и его утащат на небо. А Этельред, обретаясь поблизости, сможет за него уцепиться. Никто не сомневался, что мощи настоящие. Священники и монахи наперебой бубнили о творящихся в церкви чудесах: исцелениях хромых и прозрении слепых, и все благодаря этим костям.
Епископ наблюдал за тем, как гроб опускают в могилу. Рядом с ним располагались Этельхельм и Эльфлэд, тогда как на другой стороне зияющей дыры стояла Этельфлэд в платье из черного шелка, переливавшегося при каждом ее движении. Ее дочь Эльфинн находилась рядом и умудрилась придать себе печальный вид. Когда тяжелый гроб установили в усыпальнице, я заметил, как Этельхельм посмотрел на Этельфлэд и взгляды их скрестились. Они стояли так продолжительное время, затем Этельфлэд повернулась и, увлекая за собой дочь, вышла из храма. Служанка вручила Этельфлэд плотный плащ, который та накинула на плечи и шагнула под дождь.
Вот так кузен Этельред ушел из моей жизни.

* * *

Витан собрался на следующий день. Начался он вскоре после рассвета, в ранний час. Как я понимал, это объяснялось тем, что Этельхельм хотел побыстрее покончить с делом и отправиться домой. Или, что более вероятно, чтобы успеть вызвать Эдуарда, который ожидал где-то неподалеку. И тогда тот совершит торжественный въезд в столицу своего нового королевства. Все предполагалось обстряпать быстро. По крайней мере, они так планировали. Толпа на похоронах Этельреда состояла, как и следовало ожидать, из поддерживавшей его знати и горстки сторонников Этельфлэд, оказавшихся в Глевекестре. Витан выслушает пожелания Этельхельма, проголосует за его предложение, и Вульфхерд с Этельхельмом заслужат признательность нового государя Мерсии.
Такой был расчет.
Начался витан, естественно, с молений епископа Вульфхерда. У меня теплилась надежда, что после бесконечной проповеди накануне прелат укоротит молитву, но нет, он мог восславлять своего Бога беспрестанно. Вульфхерд просил пригвожденного даровать витану мудрость – недурная идея, – затем наказал своему Богу одобрить все предложения, которые епископ собирался выдвинуть. Молебен тянулся так долго, что олдермены, таны и церковные иерархи начали шаркать ногами и ерзать скамейками по плитам пола. Наконец Этельхельм так громко прокашлялся, что епископ поспешил закруглиться.
Трон Этельреда стоял на дощатом помосте. Он был застлан черной тканью, на которую положили инкрустированный шлем. В былые времена государей не венчали короной, вместо этого им на голову надевали королевский шлем, и я не сомневался, что всем в зале известно назначение этого шлема. Слева от трона, если смотреть из зала, стоял аналой, явно перенесенный из церкви, а справа располагались простой работы стол и два стула. За столом сидели, с перьями наготове, два близнеца-священника, Сеолберт и Сеолнот. Им предстояло записывать ход витана, который начался с вступления епископа.
Мерсия, как заявил он, целое поколение жила без короля. Но Бог, мол, велел, чтобы у государства был король – это утверждение вызвало у собравшихся лордов одобрительный гул.
– Королевство без короля, – вещал Вульфхерд, – как диоцез без епископа, как корабль без кормчего. И никто из здесь сидящих, – тут он обвел нас взглядом, – не станет отрицать, что Мерсия является одним из древнейших государств Британии.
Зал снова наполнил одобрительный гул, еще более громкий, и ободренный поддержкой епископ продолжил вспахивать почву.
– Наш господин Этельред, – голос его возвысился, – был слишком скромен, чтобы претендовать на трон!
Тут я едва не рассмеялся вслух. Этельред отдал бы глаз, руку и оба шара за право надеть корону, да только слишком хорошо понимал: западносаксонские хозяева его накажут, потому как Уэссексу нужен в Мерсии лишь один король – их собственный.
– Однако он был королем во всем, кроме титула! – Вульфхерд перешел на крик, видимо сознавая слабость самого аргумента. – И на смертном своем одре наш повелитель, наш почивший господин Этельред, пожелал, чтобы его шурин, король Эдуард Уэссекский, был приглашен на древний трон нашей возлюбленной страны!
Епископ прервался, очевидно ожидая услышать рев восторга, но зал молчал, за исключением Этельхельма и его воинов, затопавших в знак согласия ногами.
Мне эта тишина показалась любопытной. Большинство знати было готово исполнить все, что предложат Вульфхерд и Этельхельм, но не испытывало от такой судьбы восторга. Не всю еще гордость растратила Мерсия. Она принимала короля западных саксов, но то будет брак без любви, и потому все хранили молчание. За исключением одного, олдермена Айдина.
– Витан наделен властью выбирать короля, – буркнул он.
Это был знатный землевладелец из восточной части Мерсии, человек, дружина которого давно совершала совместные с западными саксами набеги на данов Восточной Англии, то есть тот, в ком я ожидал найти убежденного сторонника притязаний Эдуарда. Однако даже в его голосе угадывалось недовольство.
– Выбор короля всегда был прерогативой витана, – немного недовольно подтвердил Вульфхерд. – У тебя есть предложение?
Айдин пожал плечами. «Уж не надеялся ли он сам быть избранным?» – подумалось мне.
– Мерсией должен управлять мерсиец, – заявил олдермен.
– Но кто? – рявкнул епископ.
Хороший вопрос. Айдин понял, что лишь немногие в этом зале поддержат его притязания, если таковые вообще имелись, конечно, и потому промолчал.
– Корону следует передавать сыну короля, – произнес другой участник собрания, но я не мог разглядеть, кто именно.
– У господина Этельреда не было сына, – отрезал прелат.
– Тогда ближайшему родичу, – продолжал тот человек.
– Ближайшим родичем является его шурин, король Эдуард, – сказал Вульфхерд.
Это не соответствовало истине, но я промолчал.
– И позвольте напомнить витану, – продолжил епископ, – что мать короля Эдуарда была из Мерсии. – Это правда, и некоторые в зале закивали. Он ожидал еще замечаний, но их не последовало. – Посему я предлагаю…
Прелат не договорил, потому что я поднялся с места.
– У меня есть вопрос, господин епископ, – уважительно произнес я.
– Какой, господин Утред? – настороженно осведомился он.
– Правомочен ли правитель Мерсии назначать себе преемника, если у него нет наследника?
Вульфхерд нахмурился, почуяв подвох, потом решил расставить силки сам.
– Ты говоришь, господин Утред, – медовым голосом начал он, – что господин Этельред являлся правителем сей страны.
– Конечно являлся, – дал я Вульфхерду ответ, которого тот ждал. – Но я не такой знаток мерсийского права, как ты, поэтому лишь хочу уточнить, имело ли последнее желание господина Этельреда законную силу.
– Имело! – с торжеством провозгласил церковник. – Предсмертное пожелание правителя обладает огромной силой, и это благородное собрание необходимо лишь для того, чтобы ввести его в действие.
Снова повисла тишина. Головы повернулись в мою сторону. Все знали, что я хочу видеть Этельфлэд правительницей Мерсии, но своим вопросом и робким ответом я лишь сыграл на руку ее брату. Вульфхерд – он улыбался, считая, что только что одержал большую победу надо мной, – заговорил снова:
– Мы проявим неуважение, не придав веса предсмертному желанию лорда Этельреда, а желание это заключается в том, чтобы его шурин, король Эдуард Уэссекский, стал королем Мерсии.
Он приостановился, но снова был встречен молчанием. Витан мог сознавать неизбежность выбора, но не собирался радоваться ему. На глазах у этих людей умирала гордая страна – страна, где правил некогда великий король Оффа, повелевавший всей Британией. Вульфхерд указал на Этельхельма.
– Господин Этельхельм Уэссекский, – заявил он, – не член витана…
– Пока! – выкрикнул кто-то и был вознагражден смехом.
– Пока, – согласился епископ. – Однако, с вашего разрешения, он поведает нам о том, как собирается король Эдуард править этой страной.
Этельхельм встал. Он всегда был красив и обаятелен, сейчас же казался в высшей степени дружелюбным, скромным и убедительным. Он говорил о том, какую высокую честь оказывает витан королю, и как вечно благодарен будет за нее Эдуард, и как он будет «денно и нощно» печься о благе Мерсии, оборонять ее границы и гнать данов, еще оставшихся в северной части страны.
– Он не сделает ничего без указаний этого витана! – с жаром уверял олдермен. – Советники из Мерсии станут постоянными спутниками короля! А старший сын короля, мой внук Эльфверд, этелинг, половину своего времени будет проводить в Глевекестре и научится любить эту страну так же, как его отец, и на самом деле так, как любят ее все западные саксы!
Говорил он хорошо, но его слова падали во все то же угрюмое молчание. Я заметил, что Вульфхерд снова собирается выступить. «Самое время, – подумалось мне, – подмешать ложку дерьма в эту похлебку».
– А как же сестра короля Эдуарда? – задал я вопрос прежде, чем прелат успел набрать в грудь воздуха. – Как госпожа Этельфлэд?
Она слушала, я знал. В витан ее не допустили, поскольку женщины не имели права голоса в совете, но Этельфлэд стояла прямо за дверью, размещавшейся близ помоста. Этельхельм тоже про это знал.
– Госпожа Этельфлэд теперь вдова, – осторожно начал он. – Ей, без сомнения, хочется удалиться в свои поместья или же вступить в обитель, где она сможет молиться о душе почившего супруга.
– А будет ли она в безопасности в монастыре? – осведомился я.
– В безопасности? – Вопрос возмутил Вульфхерда. – Она окажется в руках Господа, что же может ей грозить?
– И тем не менее всего два дня назад, – заговорил я, возвысив голос и говоря нарочито медленно, чтобы даже старейшие члены витана разобрали мои слова, – олдермен Этельхельм послал своих людей вместе с предателем Эрдвульфом с приказом убить ее. Откуда нам знать, что он не попытается еще раз?
– Это возмутительно! – Вульфхерд брызгал слюной.
– Ты бредишь! – воскликнул Этельхельм, и тон его перестал быть дружеским.
– Ты отрицаешь это?
– Напрочь! – огрызнулся он, уже злясь.
– Тогда я вызываю свидетелей, способных дать показания перед этим витаном, – отрезал я, обернулся к главной двери зала и махнул рукой.
В нее вошел Хоггар во главе бывших воинов Эрдвульфа, следом появился Финан с пленником. Руки Гриндвина были связаны. Финан подошел и встал рядом со мной.
– Ситрик вернулся, – шепнул он. – И доставил то, что ты просил.
– Отлично, – отозвался я и возвысил голос. – Этот человек, – я указал на Гриндвина, – принес присягу верности господину Этельхельму. Он вассал лорда, и я способен представить других свидетелей, которые поклянутся, что он выполнял приказ господина Этельхельма, когда сопровождал предателя Эрдвульфа в его покушении на жизнь госпожи Этельфлэд.
Я хлопнул в ладоши, и, повинуясь этому сигналу, в зал вошла Эдит. Бледная, с гордой осанкой, она встала рядом с Гриндвином.
– Вы все знаете эту женщину. Ей предстоит засвидетельствовать предательство ее брата и одобрение этого предательства господином Этельхельмом. Я требую, чтобы священник привел моих свидетелей к присяге.
– Это возмутительно! – окрысился епископ Вульфхерд.
– Не более возмутительно, чем покушение на жизнь госпожи Этельфлэд, – огрызнулся я в ответ.
– Слово прелюбодейки не может почитаться правдивым! – взревел прелат. – Я требую, чтобы эту женщину удалили из этого собрания и чтобы ты отрекся от своей подлой лжи и…
Чего еще хотел потребовать от меня епископ, осталось загадкой, потому что я снова хлопнул в ладоши, и на этот раз появился Ситрик, ведя еще трех женщин. Одна была, подобно Эдит, высока ростом, рыжеволоса и стройна, вторая светла и пухлява, а третья – с черными как смоль волосами и низенькая. Все три выглядели перепуганными, хотя за эти пять минут заработали больше серебра, чем лежа на спине за целую неделю. Кое-кто в зале рассмеялся при появлении этих женщин, кто-то выглядел рассерженным, но почти все до единого мужчины знали этих троих. Они были шлюхами из «Пшеничного снопа», и отец Пенда под большим нажимом выдал мне их имена. Он признался, что частенько сопровождал одну из них, двух, а подчас и всех трех из таверны до дома епископа на территории дворца Этельреда.
– Кто эти несчастные? – изумленно вопросил Этельхельм.
– Позвольте представить их, – сказал я. – Эту высокую даму зовут…
– Господин Утред! – Епископ сорвался на визг. Я заметил, что Сеолнот и Сеолберт прекратили чиркать перьями.
– Епископ? – невинным тоном откликнулся я.
– У тебя есть что предложить?
Прелат знал, для чего тут эти шлюхи, знал, что при нужде все они у меня загогочут как гусыни. А Вульфхерд, как ни крути, был женатый человек.
– Ты по-прежнему настаиваешь, епископ, что прелюбодеям не дозволяется говорить в этом совете? – осведомился я.
– Я спросил, что ты предлагаешь! – не сдавался церковник. Он покраснел как вареный рак.
– Я предлагаю, чтобы отношения между Мерсией и Уэссексом остались теми же, что и прежде, – пояснил я. – И чтобы госпожа Этельфлэд приняла на себя обязанности покойного мужа.
– Женщина? – хмыкнул кто-то.
– Женщина не может править! – воскликнул Айдин, и примерно треть присутствующих одобрительно загудела.
Я пошел к помосту, стараясь не хромать из-за боли под ребрами. Никто не оспорил моего права подняться и встать рядом с Этельхельмом и епископом. На мгновение последний вроде как хотел возразить, но потом посмотрел на шлюх и прикусил язык.
– Нет ничего необычного в том, что ближайший родственник правителя наследует трон, – начал я. – Могу ли я напомнить витану, что моя мать была из Мерсии и что я приходился Этельреду двоюродным братом?
Это был миг завороженной тишины, затем из кучки священников, располагавшейся в одной из боковых сторон холла, послышались вопли негодования. До меня донеслось слово «язычник». Особенно громко его выкрикивали два аббата, которые вскочили и потрясали кулаками. Тогда я просто распахнул плащ и показал висящий на груди большой крест. При виде серебра весь зал вновь замер, а потом разразился восклицаниями еще более яростного возмущения.
– Ты пытаешься уверить нас, что стал христианином? – проревел толстый аббат Риксег.
– Я был крещен сегодня утром, – сообщил я.
– Ты насмехаешься над Христом! – завизжал Риксег. И не сильно заблуждался.
– Отец Пенда! – воззвал я.
Отец Пенда выступил в защиту моего обращения, пытаясь убедить недоверчивый витан в подлинности моего крещения. Верил ли он в это сам? Сомневаюсь, но, с другой стороны, я был для него важной добычей, и поп ревностно доказывал мою искренность. Этельхельм вполголоса послушал пышащих гневом клириков, потом отвел меня в сторону.
– Утред, ты что творишь?! – прорычал он.
– Ты знаешь.
Он что-то проворчал.
– А эти женщины?
– Любимые потаскухи Вульфхерда.
– Ну и ловкий ты ублюдок! – Он рассмеялся. – Откуда они взялись?
– Из «Пшеничного снопа».
– Я просто обязан их попробовать.
– Рекомендую рыженькую, – сказал я.
– А Эдит?
– А что с ней?
– Неделю назад она уверяла, что ненавидит тебя.
– У меня золотой язык.
– Я полагал, что это ее достоинство. – Олдермен оглядел ряды мужчин на скамьях, которые слушали ожесточенную перепалку между священниками. – Итак, теперь Вульфхерд против тебя и слова не скажет. Мне же грозит быть заклейменным как тиран, убивающий женщин. Так чего ты хочешь?
– Это, – ответил я, кивнув в сторону трона.
Он нахмурился, не осуждающе, а удивленно:
– Ты хочешь стать правителем Мерсии?
– Да.
– Допустим, мы позволим тебе стать им, – заявил Этельхельм. – Что ты предпримешь?
Я пожал плечами:
– Уэссекс уже получил Лунден, потому может сохранить его. Вы сражаетесь в Восточной Англии и продолжайте делать это, опираясь на Лунден. Я хочу, чтобы Мерсия вела войну на наших северных рубежах, от Сестера и далее.
Олдермен кивнул.
– А мальчик Этельстан? Где он?
– В безопасности, – отрезал я.
– Он незаконнорожденный.
– Неправда.
– У меня есть свидетельство, что его мать, соблазнив Эдуарда, уже была замужем.
– У тебя хватит денег, чтобы купить достаточно свидетелей.
– Хватит.
– Но это ложь.
– Витан Уэссекса поверит ей, вот в чем суть.
– Тогда твой внук, скорее всего, станет следующим королем Уэссекса, – проговорил я.
– Это все, о чем я мечтаю. – Он помолчал, рассеянно разглядывая витан. – Я не хочу иметь врага в твоем лице, – признался Этельхельм. – Поэтому дай мне клятву.
– Какую клятву?
– Что, когда наступит час, ты направишь все свои силы на то, чтобы обеспечить переход отцовского трона к Эльфверду.
– Я умру намного раньше Эдуарда, – заметил я.
– Никто из нас не ведает, когда умрет. Поклянись.
– Мне…
– И еще поклянись, что трон Уэссекса объединится с троном Мерсии, – пророкотал он.
Я колебался. Клятва – дело серьезное. Нарушая ее, мы подвергаем опасности свою судьбу, рискуем навлечь гнев норн, этих злокозненных богинь, плетущих нить нашей жизни и обрезающих ее по своей прихоти. Я нарушал иные клятвы и остался жив, но до каких пор боги станут терпеть от меня это?
– Ну? – наседал Этельхельм.
– Если я буду правителем Мерсии, когда твой зять умрет, – произнес я, касаясь висящего на шее серебряного креста, – то я…
Олдермен грубо скинул мою руку:
– Утред! Поклянись тем богом, которого истинно почитаешь!
– Как лорд и правитель Мерсии, – начал я, осмотрительно подбирая слова, – я направлю все свои силы на то, чтобы обеспечить переход отцовского трона к Эльфверду. И что королевства Уэссекс и Мерсия объединятся вокруг трона Уэссекса. Клянусь в этом Тором и Воденом.
– И поклянись, что будешь верным и преданным союзником Уэссекса, – потребовал он.
– Клянусь и в этом, – сказал я, причем совершенно искренне.
– И Этельфлэд, – продолжал он.
– А что Этельфлэд?
– Она должна уйти в монастырь, основанный ее матерью. Дай клятву, что уйдет.
Мне показалась странной такая настойчивость. Неужели это потому, что Этельфлэд защищает Этельстана?
– Не в моих силах распоряжаться королевской дочерью, – заявил я. – Пусть Эдуард сам скажет сестре, что ей следует делать.
– Он будет настаивать на ее уходе в монастырь.
– Почему?
Этельхельм пожал плечами:
– Она затмевает его. Королям такое не по нраву.
– Этельфлэд сражается с данами, – напомнил я.
– Оказавшись в обители, перестанет, – съехидничал олдермен. – Скажи, что не станешь противодействовать желанию Эдуарда.
– Ко мне это не имеет никакого отношения, – заявил я. – Решайте промеж собой.
– И ты предоставишь это нам? Не станешь вмешиваться?
– Не стану.
Этельхельм хмуро глядел на меня несколько ударов сердца, потом счел, что я дал ему достаточно заверений.
– Господин Утред, – произнес олдермен, отворачиваясь от меня и возвысив голос так, чтобы перекрыть шум в зале, – согласен со мной в том, что троны Уэссекса и Мерсии надо объединить! Что один король должен править всеми нами, что нам нужно стать одной страной!
По меньшей мере половина людей в холле нахмурилась. Мерсия обладала подпитанной веками гордостью, и теперь ее топтал более могущественный Уэссекс.
– Но господин Утред убедил меня, что время еще не пришло, – продолжил Этельхельм. – Силы короля Эдуарда сосредоточены против Восточной Англии, тогда как Мерсия устремлена на север, изгоняя язычников из своих краев. Только покончив с этими пришельцами, мы сможем назвать себя одной благословенной страной. По этой причине я поддерживаю кандидатуру господина Утреда на место правителя Мерсии.
Итак, это случилось. Я стал повелителем Мерсии, наследником богатств Этельреда, его войска и всех земель. Епископ Вульфхерд едва сдерживал отвращение, но присутствие трех шлюх связало его по рукам и ногам, и он сделал вид, что согласен с выбором. В итоге именно он подвел меня к пустому трону.
Члены совета топали. Я не был для них предпочтительным кандидатом. Возможно, поддержать меня была готова лишь десятая часть из собравшихся лордов. Эти люди по преимуществу являлись сторонниками Этельреда, знали о его ненависти ко мне, но не видели вокруг никого достойнее. Я казался им лучше чужеземного короля, который в первую очередь будет заботиться об Уэссексе. И более того, я был сыном мерсийки и ближайшим родичем Этельреда по мужской линии. Избирая меня, они спасали свою гордость, а многие наверняка рассчитывали, что долго я не протяну и им скоро выпадет шанс поставить другого правителя.
Я подошел к трону и взял шлем. Несколько человек разразились приветственными криками. Их стало больше, когда я сдернул черную ткань, укрывавшую престол, и отбросил ее в сторону.
– Садись, господин Утред, – предложил Этельхельм.
– Господин епископ! – воззвал я.
Вульфхерд выдавил улыбку. А повернувшись ко мне, даже изобразил намек на поклон.
– Господин Утред?
– Ты недавно убеждал нас, что воля правителя в отношении наследника имеет большой вес.
– Именно так, – ответил он, озабоченно нахмурившись.
– И что для ее воплощения требуется лишь поддержка витана?
– Да, – выдавил он.
– Тогда позволь напомнить этому витану, что добытыми новыми землями мы обязаны усилиям госпожи Этельфлэд. – Я подошел к столу и поднял кипу пергаментов с земельными пожалованиями, которых так жаждали собравшиеся. – Это госпожа Этельфлэд разместила гарнизон в Сестере и обороняет рубежи от северян. – Я выпустил документы. – А посему я отрекаюсь от трона Мерсии в пользу вдовы господина Этельреда, госпожи Этельфлэд.
В тот миг враги могли сокрушить меня. Встань витан стеной, заставь воплями негодования уйти с помоста, все представление пошло бы прахом. Но я поразил их до потери дара речи, и Этельфлэд воспользовалась этим общим временным параличом, войдя в боковую дверь. На ней по-прежнему было траурное черное платье, но поверх черного шелка она надела белый плащ, расшитый синими крестами, оплетенными бледно-зелеными ивовыми ветками. Длинные полы плаща стелились по полу. Она выглядела прекрасной. Волосы заплетены в косы и свернуты вокруг головы, на шее изумрудное ожерелье, в правой руке меч покойного супруга. Никто не сказал ни слова, когда Этельфлэд поднялась на помост. Витан затаил дыхание, едва я протянул ей шлем. Она отдала мне меч, чтобы взять и обеими руками водрузить шлем на свои золотые косы, а затем, также молча, заняла пустующий трон. Я вернул ей меч.
И зал взорвался. Витан вдруг загудел от приветственных возгласов. Люди вскакивали и топали ногами, что-то кричали Этельфлэд, но на лице у нее не дрогнул ни один мускул. Она выглядела строгой и величавой, настоящей королевой. Почему же собрание неожиданно признало ее? Быть может, лорды вздохнули от облегчения, что не я стану их господином. Я предпочитаю думать, что они с самого начала втайне хотели Этельфлэд, да только никто не осмеливался бросить вызов обычаю и назвать ее имя. Однако все в витане знали, что она показала себя как воительница, как правитель и как настоящая мерсийка. Она была подлинной повелительницей Мерсии.
– Ты ублюдок, – прошептал мне Этельхельм.

* * *

Церемония принесения присяги заняла без малого час: один за другим олдермены и главные таны Мерсии подходили к Этельфлэд, опускались на колено и давали клятву верности. Ближняя дружина мужа и ее собственные воины расположились по углам зала, и только им дозволялось иметь оружие. Если кто и не хотел присягать, эти клинки помогали прийти в чувство, и к полудню весь витан вложил руки в руки новой правительницы и пообещал преданно служить ей.
Речь Этельфлэд была краткой. Она восславила Мерсию и поклялась, что земли, до сих пор оскверняемые язычниками, будут освобождены.
– По этой самой причине, – голос ее звучал чисто и сильно, – я требую войск от всех вас. Мы народ, ведущий войну, и наш долг – победить в ней.
В том и заключалась разница между ней и покойным супругом. Этельред делал ровно столько, чтобы отражать вылазки данов, но сам никогда не хотел нападать на их земли. Этельфлэд намеревалась изгнать северян из королевства.
– Господин Утред! – Она посмотрела на меня.
– Госпожа?
– Твоя клятва.
И я опустился перед ней на колено. Острие меча упиралось в пол между ее ступнями, ее ладони обхватывали тяжелую рукоять, я положил свои ладони поверх ее.
– Моя госпожа, клянусь в верности тебе, – произнес я. – Клянусь быть твоим человеком и поддерживать тебя всем, чем могу.
– Посмотри на меня. – Ее голос стал тихим, чтобы разобрать слова мог только я. Я взглянул ей в лицо и заметил натянутую улыбку. – Эдит? – прошипела она, склонившись ко мне с все той же деланой улыбкой.
Интересно, кто сообщил ей?
– Ты и ее хочешь привести к присяге? – изобразил я непонимание.
– Ублюдок, – буркнула она; я ощутил, как дрогнули ее ладони под моими. – Избавься от нее. – Последние слова Этельфлэд тоже прошипела, но затем возвысила голос: – Ты поведешь войска в Сестер, господин Утред. Тебе предстоит там работа.
– Хорошо, моя госпожа.
– Пятьдесят моих дружинников пойдут с тобой, – провозгласила Этельфлэд. – Как и принц Этельстан.
– Да, госпожа, – отозвался я. Было вполне разумно удалить, насколько возможно, Этельстана от амбиций Этельхельма.
– Я последую за тобой, как только смогу, – продолжила правительница. – Но сначала мне нужно завершить дела тут. – Теперь она обращалась ко всему витану. – Необходимо раздать земли и распределить поручения. Епископ Вульфхерд!
– Госпожа? – нервно откликнулся прелат.
– Ты был наиболее уважаемым соратником моего мужа. Могу я предложить тебе место главы моего совета?
– Если Бог даст, госпожа, я буду служить тебе так же, как служил ему.
В голосе ублюдка сквозило облегчение. Этельфлэд сманила на свою сторону воинов Эрдвульфа, а теперь начала обрабатывать сторонников покойного супруга. Прилюдное назначение Вульфхерда посылало им сигнал, что нет нужды опасаться ее мести. Зато у нее самой имелись причины страшиться злобы Этельхельма. Идя к краю помоста, я наблюдал за ним и видел, что он взбешен и добродушное обычно лицо перекошено от ярости. Олдермен будет ждать, когда она совершит ошибку или уступит язычникам какую-нибудь территорию, и тогда пустит в ход свои деньги и влияние, чтобы сместить с трона.
А если говорить об утрате территории, то она может произойти только на севере. Мне необходимо ехать в Сестер, потому что город до сих пор плохо защищен от врагов. Там есть работа, которую следует совершить, и северяне, с которыми предстоит сражаться.
Но сначала мне нужно найти меч.

Часть третья. Бог войны

Глава восьмая

Весла неспешно погрузились, провернулись и поднялись. Длинные лопасти, с которых капала вода, вновь опустились. С каждым долгим гребком лодка устремлялась вперед, потом замедлялась, пока весла роняли капли в серо-зеленый Сэферн. Мы не спешили, потому что отлив и течение реки влекли нас к морю, и гребки только удерживали «Дринес» на курсе и заставляли ее слушаться руля. Финан напевал тягучую, унылую песню на родном ирландском, задавая ритм тридцати шести парням, ворочавшим на судне весла. Часть команды сидела на носу, лениво наблюдая, как камыши расступаются перед кораблем. «Дринес»! С какой стати называть судно в честь Троицы? Я до сих пор так и не встретил ни одного священника, монаха, монахини или ученого, который разъяснил бы мне суть Троицы. Три бога в одном? При этом один из них дух?
С момента провозглашения Этельфлэд правительницей Мерсии прошло три дня. Я принес ей присягу, потом стянул с шеи крест и сунул Финану, заменив привычным молотом. После ухватил отца Сеолберта за шиворот и вытащил через боковую дверь большого зала. Этельфлэд пыталась отчитать меня, но я, не обращая на нее внимания, выволок верещащего попа в переднюю и притиснул к стене. От этих упражнений под ребрами у меня все свело, а смрад от сочащегося из раны гноя был невыносим, но гнев оказался сильнее боли.
– Ты мне соврал, щербатый ублюдок! – рявкнул я.
– Я… – пискнул он, но я опять приложил его плешивой башкой к камням римской стены.
– Ты клялся, что не знаешь про Ледяную Злость.
– Я… – снова попытался он что-то пролепетать, но я снова не дал ему шанса, в третий раз с силой толкнув на стену.
Он заскулил.
– Ты вынес меч с поля битвы, – заявил я. – И притащил сюда.
Об этом поведала мне Эдит. Она видела священника с мечом. Ее брат Эрдвульф пытался выкупить клинок, но Сеолберт отказал, сообщив, что оружие обещано другому.
– Так где он? – спросил я, но Сеолберт не отвечал, лишь в ужасе глядел на меня.
В дверях из холла появился Финан и вскинул бровь.
– Надо выпотрошить этого лживого попа, – бросил я ирландцу. – Только медленно. Дай нож.
– Господин! – взвизгнул Сеолберт.
– Выкладывай, кусок дерьма: что ты сделал с мечом Кнута?
Он снова заскулил, поэтому я взял протянутый Финаном нож. Лезвие было тонким и очень острым и оттого легким как перышко. Таким можно бриться. Улыбнувшись Сеолберту, я проткнул кончиком черную рясу и коснулся кожи на животе.
– Я выпущу тебе кишки медленно, очень-очень медленно. – Я ощутил, как острие пронзило кожу, вызвав похожий на мяуканье звук. – Где меч?
– Господин! – охнул поп.
Я не собирался потрошить его, но он-то думал иначе. Рот Сеолберта быстро открывался и закрывался, уцелевшие зубы стучали. Наконец ему удалось заставить себя произнести:
– Он отправился в Скиребурнан, господин.
– Повтори!
– В Скиребурнан! – почти выкрикнул священник.
Я по-прежнему сжимал в руке нож. Скиребурнан – город в Торнсэте, одной из богатейших областей Уэссекса. Все земли вокруг Скиребурнана принадлежали Этельхельму.
– Ты передал Ледяную Злость Этельхельму? – допытывался я.
– Нет, господин!
– Тогда кому, ублюдок ты этакий?
– Епископу, – прошептал поп.
– Вульфхерду?!
– Он имеет в виду епископа Ассера, – сухо подсказал Финан.
– Епископа Ассера? – уточнил я у Сеолберта, и тот кивнул.
Я отвел нож от живота священника и поместил окровавленный кончик на толщину пальца от его правого глаза.
– Быть может, стоит ослепить тебя? – рассуждал я. – Зубы я тебе уже выбил, так почему бы не лишить и глаз? А потом языка.
– Господин! – вырвался у него едва слышный шепот. Поп не смел пошевелиться.
– Епископ Ассер мертв! – напомнил я.
– Он хотел получить меч, господин.
– Значит, клинок в Скиребурнане?
Сеолберт только застонал. У меня создалось впечатление, что он собирался помотать головой, только побоялся.
– Тогда где? – Острие ножа коснулась кожи прямо под нижним веком.
– В Тиддеви, – пролепетал поп.
– Тиддеви? – Мне никогда не доводилось слышать о таком месте.
– Епископ Ассер удалился туда умирать, господин. – Сеолберт едва отваживался говорить, и голос его звучал тише шепота, а глаза собрались в кучку, неотрывно наблюдая за хищным лезвием. – Прелат хотел умереть на родине, господин, поэтому отправился в Уэльс.
Я отпустил Сеолберта, который с облегчением рухнул на колени, и вернул нож Финану.
– Значит, оружие в Уэльсе, – заключил я.
– Выходит, так. – Ирландец протер лезвие.
Епископ Ассер! Звучало правдоподобно. Я ненавидел этого человека, а он ненавидел меня. То был мстительный коротышка-валлиец, одержимый клирик, который втерся в доверие к королю Альфреду и затем лизал монаршую задницу с жадностью пса, лакающего кровь во время осеннего забоя скота. Я рассорился с Ассером еще до его встречи с Альфредом. Валлиец был не из тех, кто прощает обиды, поэтому не покладая рук сеял раздор между мной и государем. Когда даны не угрожали, Альфред, подогреваемый гадючьим ядом Ассера, обращался со мной как с изгоем, но едва у Уэссекса появлялся новый враг, я снова оказывался в чести, поэтому валлийцу так и не удалось поквитаться со мной. До настоящего времени.
За пресмыкание и службу прелат получил от Альфреда в награду монастыри и епархию со всеми ее жирными доходами. Его рукоположили епископом Скиребурнана – особо богатого диоцеза в процветающей области. До меня доходили вести, что мерзавец покинул город накануне смерти, но я не придал им значения – разве что возблагодарил Тора и Одина за то, что прикончили-таки мелкого коварного ублюдка. Но ублюдок и впрямь оказался коварен, потому как рана моя так и не заживала. А это означало, что теперь кто-то другой владеет мечом Кнута и до сих пор творит на клинке христианское колдовство.
Вот почему «Дринес» плыла на запад, встречь поднимающемуся ветру. Река начала расширяться, сливаясь с морем. Отлив все еще влек воды Сэферна, ветер крепчал, там, где они встречались, начиналась борьба, и «Дринес» врезалась в короткие, крутые волны. Это был один из кораблей немногочисленного флота Этельреда, патрулировавший южное побережье Уэльса с целью защиты мерсийских торговцев от пиратов, что выныривали из бухточек и заливчиков. У меня ушло два дня на то, чтобы погрузить на судно продовольствие. Два дня, когда я каждую минуту ожидал приказа вернуться и выговора от Этельфлэд за отказ повиноваться ее приказу. Мне следовало скакать на север в Сестер, а вместо этого я болтался в нескольких милях к югу от Глевекестра и затаривал «Дринес» сушеной рыбой, хлебом и элем. Дочь хотела пойти со мной, но я уговорил ее отправиться вместе с полусотней дружинников Этельфлэд, посланных на усиление гарнизона Сестера. Человек, который любит свою дочь, не повезет ее в Уэльс. Этельфлэд настаивала также, чтобы в Сестер уехал ее племянник Этельстан. Там, за крепкими римскими стенами, вдали от злобы Этельхельма, мальчик будет в безопасности. Его сестра-близняшка Эдгит, которая не представляла угрозы для амбиций олдермена, осталась в Глевекестре с Этельфлэд.
«Дринес» была хорошим кораблем, если не считать имени. Крепкой постройки, с парусом, которым редко пользовались. Не пригодился он и сейчас, потому что мы шли прямо навстречу резкому ветру. Оставив сына за кормчего и капитана, я наблюдал, как он хмурится, когда очередная волна покрупнее подбрасывает украшенный крестом нос «Дринес». Мне было интересно, какое решение примет парень. Смотрел, как Утред налегает на рулевое весло, забирая южнее. Наш пункт назначения лежал на северном берегу, но сын правильно сделал, уклоняясь к югу. Когда начнется прилив, нам потребуется помощь ветра, и Утред уходил дальше в море, чтобы потом поднять большой парус и позволить ему нести нас. Если ветер сохранит направление, то нам едва ли хватит места для маневра. Хотя, скорее всего, он тоже зайдет к югу. Кроме того, я склонялся к мысли, что нам следует укрыться на ночь на уэссекском берегу. Вполне возможно, близ того места, где много лет тому назад я сразил Уббу.
Нас насчитывалось сорок семь – весьма значительный военный отряд. Эдит тоже пошла. Кое-кого из моих парней удивляло ее присутствие. Народ по большей части считает, что женщина на корабле не приносит ничего, кроме несчастья, потому как пробуждает зависть Ран, богини моря, не терпящей соперниц. Но я не решился оставить Эдит в Глевекестре из-за ревности Этельфлэд.
– Она прикончит бедную девочку, – пояснил я Финану.
– Или, возможно, отошлет в монастырь?
– Это одно и то же. Кроме того, Эдит знает Уэльс, – солгал я.
– Вот как? Неужто?
– Да, как свои пять пальцев. Вот почему она плывет с нами.
– Тогда понятно, – протянул Финан и больше не возвращался к этому.
Эдит, разумеется, ничего не знала об Уэльсе. Да и кто знает? По счастью, Гербрухт бывал в Тиддеви. Гербрухт – приятель моего сына, известный своей прожорливостью, из-за которой растолстел, хотя его бычья туша состояла по большей части из стальных мускулов. Я позвал его на корму, усадил рядом с рулевой площадкой и велел Эдит слушать.
– Откуда тебе известен Уэльс? – спросил я у фриза.
– Ходил в паломничество, господин.
– Ты? – Я не сдержал удивления. Гербрухт и паломничество как-то плохо сочетались.
– Мой отец был священником, господин, – пояснил толстяк.
– Он отправился из Фризии, чтобы посетить Уэльс?
– Король Альфред дал ему приход в Винтанкестере, потому что отец знал греческий.
Это звучало правдоподобно. Альфред дюжинами привлекал чужеземных попов в Уэссекс, но только если у них имелось образование.
– И вот отец, мать и я частенько посещали святые места, – продолжал Гербрухт.
– Так в Тиддеви тебя возили родители? – уточнил я.
Фриз кивнул:
– Я был совсем маленьким.
– Только не говори, что там был мертвый святой, – сказал я.
– Был, господин! – воскликнул Гербрухт благоговейно и осенил себя крестом. – Святой Деви.
– Ни разу о таком не слыхал. Чем он знаменит?
– Он проповедовал, господин.
– Да это все делают!
– Верно, вот только люди в задних рядах толпы не могли его разглядеть.
– Как это? Он что, был карлик?
Гербрухт нахмурился, явно страстно желая помочь мне, но не в силах подобрать слова.
– Не знаю, был ли он карликом, но люди не могли его видеть. И тогда Деви помолился Богу, и Тот воздвиг под его ногами гору.
– Деви создал гору в Уэльсе? – Я вытаращился на Гербрухта.
– Да, господин.
– И народ посчитал это чудом?
– Еще бы!
В моей «стене щитов» Гербрухт считался не самым сообразительным, но отличался силой и выносливостью. Мог целый день махать веслом, а секирой орудовал со смертоносным умением.
– Хорошо, расскажи мне про Тиддеви, – велел я.
Фриз снова нахмурил лоб, напрягая память.
– Он недалеко от моря, господин.
– Замечательно.
– Там монахи. Славные люди.
– Не сомневаюсь.
– И еще горы.
– Там был Деви. Быть может, он и создал горы?
– Точно, господин! – Идея пришлась ему по вкусу. – И еще там есть маленькие поля и много овец.
– Мне нравится баранина.
– Мне тоже, господин! – с восторгом воскликнул толстяк.
– А воинов в Тиддеви ты видел?
Он кивнул, но не мог сообщить, обитал ли близ монастыря какой-нибудь лорд, или же воины жили где-то неподалеку от поселения. Там размещалась церковь, в которой упокоился святой горотворец, и некие каменные кельи, населенные монахами. Но вот о близлежащей деревне Гербрухт ничего не помнил.
– Господин, церковь находится во впадине.
– Во впадине?
– В низине.
– Стоило предположить, что храм построят на горе, – пробормотал я.
– На горе?
– На той самой, которую воздвиг Деви.
– Нет, господин, – возразил озадаченный фриз. – Она в низине. И монахи угощали нас рыбой.
– Рыбой, значит?
– И медом.
– Одновременно?
Мысль показалась ему смешной, и он захохотал.
– Нет, порознь. Вместе получится невкусно. – Толстяк посмотрел на Эдит, ожидая, что та оценит шутку. – Мед и рыба! – воскликнул он, и девушка хихикнула, что весьма порадовало Гербрухта.
– Мед и рыба! – повторил он. – У них селедка была.
– Селедка? – спросила Эдит, стараясь не рассмеяться.
– И еще раки, ракушки и угри. Ну и макрель!
– Теперь расскажи мне о воинах, которых ты видел.
– Зато хлеб был странный, господин, – не унимался фриз. – И на вкус как из водорослей.
– Воины, – напомнил я ему.
– Было несколько близ усыпальницы Деви, господин.
– Они приходили поклониться, как и ты?
– Да, господин.
– Как из водорослей? – переспросила Эдит.
– Хлеб был комковатый, госпожа, и кислый. Но мне все равно понравился.
– Как ты попал туда? – спросил я его.
– Нас проводили до трапезной, и мы ели вместе с монахами.
– Нет, я имел в виду, как ты оказался в Тиддеви?
– Господин, мы верхом ехали, – ответил он, нахмурившись.
Большего от Гербрухта добиться не удалось. Было очевидно, что Тиддеви – место христианского паломничества, и, если память не подводила фриза, чужеземцы могли относительно спокойно путешествовать по каменистым дорогам южных валлийских королевств, что ободряло. Христиане любят паломников, этот благочестивый люд, который тащится поглазеть на свиные кости, якобы принадлежавшие мертвым святым, и готовы платить за то деньги, много денег. Едва ли сыщется церковь, монастырь или аббатство, которые не похвастались бы веком святого Иоанна, пупком святой Агаты или копытцем одной из гадаринских свиней. Большинство пилигримов бедны, но глупцы отдадут последний медяк за щепотку грязи из-под ногтя покойного святого. Факт, что Тиддеви открыт для этих болванов, играл нам на руку, потому что мы могли идти под видом паломников.
Первую ночь мы провели где-то на северном побережье Дефнаскира. Подыскали бухточку, бросили каменный якорь и спали на корабле. Где-то по пути миновали устье реки, где я победил Уббу. Та схватка на берегу сделала мне имя, только с тех пор утекло много воды, и в один прекрасный день какой-то молодой воин сразит меня так же, как некогда я сразил Уббу, и заберет Вздох Змея, и будет упиваться славой. Wyrd bið ful āræd.
Следующее утро предвещало усердную греблю, потому как ветер по-прежнему дул в лицо, а прилив подчас увлекал нас вспять. Уже вечерело, когда мы добрались до Лунди, острова, который мне довелось посетить много лет назад. Он мало изменился с тех пор, хотя народ упорно пытался обосноваться здесь – дурацкая затея, так как рыщущие в этих водах викинги замечали постройки и приставали к берегу. В том месте, где пристала «Дринес», обнаружились две кучи застарелой золы, оставшиеся от сгоревших домов, и скелет на галечном пляже. Козы наблюдали за нами с утесов, испещренных норками тупиков. Мы добыли и поджарили двух коз на костре из плавника. Небо расчистилось, высыпали звезды, воздух был прохладным, но не ледяным. Мы расположились на ночлег на тонкой полоске дерна, выставив двоих часовых.
На другой день мы плыли на запад по прозрачному морю, которое неспешно вздымалось, мерцая приглушенным туманом отсветом. Вокруг судна порхали на коротких крыльях тупики, а тюлени высовывали из воды усатые морды и наблюдали за нами. Ближе к полудню задул ветер. Он заходил то к северу, то к югу, но в итоге сделался устойчивым юго-западным. Мы подняли парус и позволили «Дринес» бежать вольно. Иногда я сам принимал рулевое весло – не из-за неумения сына управиться с кораблем, но от радости чувствовать дрожь моря, передающуюся через длинное деревянное веретено. Затем от усилий, необходимых для работы веслом, начинали болеть ребра, я вновь уступал сыну и просто лежал на рулевой площадке и наблюдал за проплывающим мимо сверкающим морем. Интересно, есть ли корабли в Валгалле? Я представлял себе вечность на добром судне, среди мерцающих волны с ветром, обдувающим лицо, с командой из славных парней и с женщиной рядом.
– «Скидбладнир», – прошептал я.
– Скид… Что? – не поняла Эдит.
– Корабль богов, – пояснил я. – Он помещается в сумке воина, а когда надо, ты бросаешь корабль на воду, и он вырастает до нормального размера.
– И ты еще смеешься над христианскими чудесами, – улыбнулась она.
– Ни разу не видел трупа, восставшего из мертвых, или прозревшего слепца.
– Зато видел корабль, вырастающий в море?
– Терпеть не могу умных женщин, – проворчал я.
Она рассмеялась. Ей не доводилось ходить на корабле прежде, не считая гребных прогулок по Сэферну близ Глевекестра, поэтому она занервничала, когда мы вышли в открытое море и короткие волны стали разбиваться о наш нос. На ее глазах корпус прогибался при всходе на крутой вал, и ей казалось, что доски вот-вот поломаются. Но я объяснил, что, если бы набор не был гибким, корабль бы наверняка утонул.
– Доски гнутся, – растолковывал я, – а набор просто не дает им изгибаться слишком сильно. Это как меч: перекали его – и клинок сломается, не закали как следует – не будет острым.
– А зачем эти камни? – Эдит кивнула на балласт в трюме.
– Они удерживают нас в ровном положении, – объяснил я и захихикал, припомнив забавную проповедь отца Беокки. Он уподобил христианскую веру балластным чушкам и продолжал нагружать воображаемый корабль камнями до тех пор, пока мой родитель не пробурчал, что чертово судно того и гляди пойдет ко дну. Бедный Беокка так и застыл у алтаря с разинутым ртом.
– Ты счастлив, – заметила Эдит, и в ее голосе тоже звучало счастье.
Да, я был счастлив. Боль в боку беспокоила умеренно, корабль шел гладко, меня тревожил только Уэльс. Я не слишком много знал о валлийцах, не считая того, что они христиане, говорят на каком-то варварском языке и, если Гербрухт прав, едят водоросли. Страна их разделяется на мелкие королевства, меняющие свои названия с каждой сменой погоды. Однако Тиддеви, насколько мне было известно, являлся частью государства Дивед, хотя я понятия не имел, кто там правит. Наверняка какой-нибудь князек, весь заросший бородой и постоянно хнычущий. Однако мужчины Уэльса слыли великими воинами, и среди саксов считалось, что в эти горы полезет только дурак, решивший сложить голову. Впрочем, дураков это никогда не останавливало. В свою очередь, валлийцы, обвинявшие нас в захвате их земли, любили совершать набеги в Мерсию за скотом и рабами. Эта беспрестанная война служила хорошей школой для молодежи. Да и мне самому довелось впервые сражаться в «стене щитов» против валлийцев. Меня всегда удивляло, отчего это валлийцы не почитают богов, враждебных саксам, ведь те наверняка помогли бы им отвоевать утраченные земли. Но они упрямо придерживались христианства, и очень хорошо, потому что именно валлийские христиане подоспели под Теотанхель и помогли мне одолеть Кнута.
Теперь Ледяная Злость находилась в Диведе, и «Дринес» устремлялась туда под раздутым парусом, оставляя за собой пенный след. Я заметил еще несколько кораблей, все в отдалении. Маленькие темные паруса принадлежали, очевидно, рыбакам, но два более крупных и белых – явно «купцы», направляющиеся к устью Сэферна. В том, что это боевые корабли, я засомневался, потому что хоть они и держались рядом, но, едва завидев нас, бросились наутек и вскоре растворились в морской дымке.
К исходу дня мы были у валлийского побережья и сели за весла, потому как ветер снова сделался встречным. В те два дня, пока мы наполняли чрево «Дринес» бочонками с элем, кадками с соленой рыбой и мешками с сухарями, я переговорил с кормчим, знавшим здешние воды. Это был здоровяк с окладистой бородой и смуглым лицом, изборожденным морщинами. Он уверил меня, что разыскать Тиддеви труда не составит.
– Иди на запад до конца страны, господин, – сказал он. – Пройдешь большой залив и окажешься близ скалистого мыса с островками прямо у берега. Там поворачивай на север и пересеки обширную бухту. Мыс на дальней стороне бухты и будет Тиддеви. Даже слепой разыщет его в самую темную ночь.
– Плыви с нами, – предложил я.
– Хочешь, чтобы я ступил ногой на тамошнюю землю? – воскликнул кормщик. – За тридцать восемь лет на море я ни разу не причаливал в Уэльсе и не собираюсь.
– Мы будем паломниками.
– С мечами? – фыркнул верзила. – Ошибиться нельзя, господин, – двигайся на запад, пока земля не кончится, потом пересеки бухту в северном направлении. Затем немного на восток, пока не увидишь остров с большой каменной аркой. Там в заливчике ты найдешь хорошую якорную стоянку. Человек, который рассказывал мне о побережье, назвал это место Пастью Дракона. Скалы острые как зубы, господин, но оттуда ты доберешься до Тиддеви.
– Ты бросал якорь в Пасти Дракона?
– Трижды. Один якорный камень с носа, другой с кормы, и чтобы хорошие дозорные бдили всю ночь.
– И на берег ты не сходил? Даже воды набрать?
Кормщик скривился:
– Там засели косматые ублюдки с топорами. Я там пережидал бурю, господин. И молился, чтобы дракон не захлопнул пасть. Просто пересеки бухту, высмотри арку, и Господь сохранит тебя.
Возможно, христианский Бог обережет нас. Уэльс ведь, в конце концов, земля христиан. Но я все же трогал молот на шее и молился Одину. Однажды он сошел в наш средний мир, разделил ложе с девушкой, и та родила ему смертного сына. У этого сына тоже был сын, а у него свой, и так продолжалось, пока не родился я. Во мне течет кровь богов, и я гладил молот и просил Одина охранить меня в этой враждебной земле.
Тем вечером, когда ветер стих и море едва колыхалось, мы пересекли широкую бухту и подошли к каменной арке. Позади нее, высоко в сумеречном небе, висел над скалистой землей столб дыма. Финан стоял рядом со мной и смотрел на темное пятно. Он понимал его значение. Всю нашу жизнь мы наблюдали вот такие столбы пожарищ.
– Даны? – предположил он.
– Скорее, норманны, – ответил я. – А быть может, усобица между валлийцами? Склочный народец.
Мы медленно гребли на восток, разыскивая Пасть Дракона, и вот она показалась – объятая густой тенью расселина в береговой линии. Когда длинные весла толкнули нас в объятия земли, я снова коснулся молота. На крутых склонах паслись овцы, чуть глубже в долине виднелось скопление крытых соломой хижин, но людей я не видел: ни с топорами, ни без топоров. Никого. Если эту прибрежную долину населял народ, то он попрятался от тех, кто заволок небо дымом.
– Кто-то наблюдает за нами, – предупредил Финан, оглядывая высокие берега. – Мы их не видим, но они наблюдают за нами.
– Вполне вероятно.
– И они сообщат о нашем прибытии.
– У нас крест на носу, – напомнил я, имея в виду, что мы изображаем христианский корабль и в христианской земле это может оберечь нас.
– Да поможет нам Бог, – произнес ирландец и перекрестился.
Выставив часовых, мы попытались уснуть.
Но сон не шел в ту ночь. Мы находились в Пасти Дракона.

* * *

Перед рассветом мы всемером проскользнули на берег. Я взял Финана, разумеется, сына, Гербрухта, поскольку тот посещал усыпальницу прежде, и еще двух воинов. Эдит настояла на том, чтобы тоже пойти с нами.
– Тебе будет безопаснее на корабле, – твердил я ей.
Но она упрямо трясла головой и наконец убедила меня, что присутствие женщины сделает нашу легенду о паломниках более правдоподобной. Я согласился. Мы все надели плащи, я сменил молот на крест. Под плащами скрывались короткие мечи.
Едва сойдя на берег, мы вскарабкались по западному склону Пасти Дракона. К моменту, когда мы достигли каменистого гребня, мои ребра горели так, будто все дьяволы христианского мира втыкали в них раскаленные вилы. Ситрик увел «Дринес» в море. Если незримый наблюдатель из Пасти Дракона пошлет весть своему хозяину, к заливчику придут воины, но обнаружат его пустым. Они решат, что мы провели тут ночь и поплыли дальше. Точнее сказать, я надеялся на такое их решение, потому велел Ситрику держаться вдали от берега до наступления сумерек, а затем потихоньку вернуться в бухту.
Мы двинулись в путь – как оказалось, очень короткий.
Ко времени, когда восходящее солнце осветило мир косыми лучами, мы обнаружили Тиддеви. Как и деревушка в Пасти Дракона, Тиддеви оказалось пустым. Я ожидал услышать привычную какофонию из собачьего лая и петушиного пения, но в удушающем запахе дыма, затягивающего утреннее небо, нас встретила тишина. Там, где некогда было селение, остались лишь пепел и обугленные бревна. Сгорело все, кроме мрачной каменной церкви в низине. Мне слишком часто приходилось видеть подобное зрелище, нередко я сам становился его причиной. Враг налетел, предал Тиддеви огню и разграбил. Однако, подойдя ближе, мы не обнаружили трупов. Нападающие забирают, как правило, молодых парней и девушек, годных в качестве рабов и для забавы, и убивают старых и больных. Но здесь не было ни терзаемых стервятниками тел, ни кровавых брызг на камнях, ни черных смрадных трупов среди тлеющих углей. Деревня была окутана дымом и пуста.
– Если меч Кнута был здесь, то теперь его тут нет, – изрек Финан.
Я ничего не сказал, не желая даже вникать в его слова. Но ирландец, разумеется, был прав. Некто – морские грабители или люди из соседнего валлийского королевства – нагрянул в Тиддеви и превратил его в пепелище. Кот выгнул спину и зашипел на нас, но больше не обнаружилось ни единой живой души. Мы подошли к церкви, построенной из темного шероховатого камня. Позади храма располагались остатки сгоревших зданий. Они дымили сильнее, чем остальные строения деревни. Я предположил, что именно тут был монастырь, куда удалился умирать Ассер. Дальше виднелись крошечные каменные хижины в форме муравейника. Они прилепились к менее высокому северному склону горы. Две или три лежали в руинах, но около дюжины выглядели вполне целыми.
– Каменные кельи, где живут монахи, – сообщил Гербрухт.
– Я бы в такой даже собаку не поселил, – проворчал я.
– Конечно не поселил бы, ведь тебе нравятся собаки, – заметил Финан. – А вот монаха – запросто. Исусе! Это что такое? – Он вздрогнул, потому как из западной двери церкви вылетел вдруг обугленный кусок дерева. – Проклятье, там кто-то есть!
– Пойте! – велел мой сын.
– Петь? – Я уставился на него.
– Мы паломники, – пояснил Утред. – Поэтому должны петь.
– Он прав, – буркнул Финан.
– Псалом, – добавил сын.
– Ну вот и пойте! – рявкнул я.
И они запели, хотя едва ли это выглядело убедительно – Гербрухт знал чуть больше пары слов. Мой сын вроде как получил образование у монахов, но, пока мы пробирались между сгоревшими хижинами, он просто ревел какую-то чушь. Там все пропахло дымом.
В низину вели каменные ступени, и едва мы достигли их, из дверей храма вышел монах. Какой-то миг он испуганно смотрел на нас, потом бросил очередную обгорелую деревяшку и снова скрылся в тени. Когда мы спустились по склону, псалмопевцы утихли. Потом я зашел в церковь.
На меня смотрели три монаха. Один, отважный дурак, сжимал на манер дубинки кусок полуобуглившегося бруса. Лицо у него было бледное, напряженное, но решительное, и своего подвернувшегося под руку оружия он не опустил, даже когда мои люди переступили через порог. За его спиной виднелись почерневшие остатки алтаря, над которыми висело раскрашенное деревянное распятие. Оно пострадало от огня, но не сгорело. Ноги пригвожденного Бога опалились, покрывающая нагое тело краска закоптилась, но распятие пережило пожар. Монах с дубинкой обратился к нам, но на местном наречии, которого никто из нас не понимал.
– Мы паломники, – ответил я, чувствуя себя глупо.
Монах снова заговорил, не выпуская из рук деревяшки. Потом вмешался самый младший из троицы, бледный юнец с куцей бороденкой.
– Кто вы? – спросил он на нашем родном языке.
– Я же говорю, мы паломники. А вы кто?
– Вы пришли, чтобы убить нас?
– Если бы я хотел тебя убить, ты был бы уже мертв, – отрезал я. – Мы пришли с миром. Так кто вы такие?
Молодой монах перекрестился, затем осторожно отвел дубинку собрата и заговорил с ним по-валлийски. Я разобрал слово «сезон», как они называли саксов. По их лицам разлилось облегчение, когда они поняли, что их не станут убивать. Старший из монахов, седобородый дед, упал на колени и заплакал.
– Так кто вы такие? – снова обратился я к юнцу.
– Меня зовут брат Эдвин, – представился молодой монах.
– Сакс?
– Из Скиребурнана.
– Из Скиребурнана, господин ! – резко поправил я его.
– Да, господин. Из Скиребурнана.
– Ты приехал вместе с епископом Ассером? – осведомился я. Это казалось очевидным объяснением тому, как саксонский монах оказался в этом прокопченном углу Уэльса.
– Верно, господин.
– Почему?
Он нахмурился, явно озадаченный вопросом:
– Чтобы учиться у него, господин. Прелат был в высшей степени святым человеком и великим учителем. Он попросил меня ехать с ним, чтобы внимать его словам, господин.
– И что тут приключилось? Кто сжег поселок?
Приключились норманны. Где-то к северу от Тиддеви находилось устье реки. Брат Эдвин назвал то место Абергвайн. Я его слышал в первый раз. Норманны из Ирландии осели там.
– Господин, у них есть разрешение, – сообщил Эдвин.
– Разрешение?!
– От короля, господин. Норманны обещали платить ему дань.
На это я захохотал. Многие короли в Британии приглашали северян осесть и верили их обещаниям жить мирно и платить за пожалованные земли. Но постепенно прибывали новые корабли, военные отряды поселенцев разрастались в числе. Внезапно король узнавал, что вместо арендаторов заполучил шайку свирепых воинов, кукушат с когтями, желавших зацапать его поля, его женщин, его сокровища и его трон.
– Кто предводительствует этими норманнами? – спросил я.
– Его имя Рогнвальд, господин.
Я посмотрел на Финана, но тот пожал плечами, показывая, что имя ему ни о чем не говорит.
– Он приплыл из Ирландии? – уточнил я у монаха.
– Множество норманнов сбежало из Ирландии в последние годы, господин.
– Интересно почему? – хмыкнул Финан.
– И сколько воинов привел Рогнвальд?
– По меньшей мере сотню, господин! Но мы знали, что он идет. Мы наблюдали с гор и получили весть, так что имели время спастись. Но вот сокровища… – Не договорив, он унылым взором обвел ободранную церковь.
– Сокровища?
– Мы захватили малые реликварии и алтарную утварь, но остальное? Большой золотой саркофаг святого Деви, серебряное распятие – они слишком тяжелые, и у нас не было времени вывезти их, господин. Считаные минуты. Они прискакали на конях.
– Норманны забрали святого?
– Мы спасли мощи, господин, но гробы… Увезти их мы не успели.
– Когда это случилось?
– Два дня назад. Мы втроем вернулись вчера.
Он замялся. Монах со здоровенным куском бруса стал что-то яростно говорить, и брат Эдвин смутился. Потом собрался с духом и снова повернулся к нам:
– А ты, господин? Могу я осведомиться, откуда ты прибыл?
– От короля Эдуарда.
Разумнее было сделать вид, будто мы из Уэссекса, а не из Мерсии. Уэссекс находился дальше, его воины реже сражались с валлийцами, тогда как Мерсия являлась соседом и беспрестанно отражала набеги с гор.
– От короля Эдуарда? Хвала Господу! – воскликнул Эдвин. – Это добрый христианин.
– Как и мы все, – благочестиво добавил я.
– И это сам король послал тебя, господин?
– Чтобы посетить могилу епископа Ассера.
– Ну разумеется! – с улыбкой произнес юный брат. – Епископ был большим другом Уэссекса! И таким святым человеком! Каким замечательным слугой Божьим он был! Такая щедрая и благородная душа!
«Такая куча слизнячьего дерьма», – подумал я, но кое-как ухитрился изобразить улыбку.
– В Уэссексе так его не хватает! – возопил я.
– Он был там прелатом, – заявил брат Эдвин. – И нам никогда не найти равного ему. Однако теперь подвижник присоединился к сонму святых на небесах, где ему и полагается быть!
– Воистину так! – пылко подхватил я, представляя, какой скучной должна быть эта компания святош.
– Его усыпальница здесь, – продолжил монах, подойдя к дальней стороне обгоревшего алтаря и указав на большую каменную плиту, поднятую и сдвинутую в сторону. – Боже милосердный, эти норманны не дают покоя даже мертвым!
Я подошел к могиле и посмотрел на выложенную камнем усыпальницу, в которой стоял простой деревянный гроб Ассера, разбитый в щепы. Ублюдок лежал внутри, завернутый в серую ткань, покрытую черными пятнами. Спеленат он был так, что я не мог видеть иссохшего лица, но ощущал запах тления. Меня подмывало плюнуть в могилу, но я переборол себя. И тут осенило вдохновение – идея столь замечательная, что я удивился, как не додумался до нее прежде.
– Король Эдуард, – начал я, повернувшись к брату Эдвину и сделав голос медовым, насколько смог, – просил нас привезти ему что-то на память об Ассере.
– Понимаю, господин! Епископа так любили в Уэссексе.
– Воистину так, – кивнул я. – Некогда король дал Ассеру меч, датский меч. Он просил нас забрать его и поместить в высоком алтаре новой винтанкестерской церкви.
– А, меч! – воскликнул Эдвин. Он опять занервничал.
– Мы, разумеется, заплатим за него.
– Епископ был очень привязан к тому мечу, – заявил монах, чуть не плача. – А ведь прелат был совсем не воинственным человеком.
– Видимо, ценил подарок короля, – предположил я.
– О да, еще как ценил! Но, увы, мы не можем вернуть меч королю Эдуарду.
– Не можете?
– Последним желанием Ассера было похоронить его вместе с мечом. Клинок находился в могиле. Норманны проведали о том и забрали оружие.
– Откуда они могли знать?
– Это не держали в тайне, – пояснил брат Эдвин. – Миссионеры могли рассказать об этом.
– Миссионеры?
– Рогнвальд получил разрешение поселиться, господин, в обмен на условие приютить нескольких наших миссионеров и слушать их проповеди. Это отец Элиделл послал нам весть о нападении Рогнвальда.
А заодно эти ублюдки-миссионеры наверняка хвастали про меч.
– Королю Эдуарду нужен этот клинок, – пробормотал я беспомощно.
– Быть может, короля устроит какая-нибудь другая реликвия от епископа? – поспешил на выручку Эдвин. – У нас есть его башмаки. По крайней мере, были где-то. А, знаю: у нас хранится материя, которой мы вытирали предсмертную рвоту учителя. Быть может, отрезать от нее кусок для короля?
– Тряпка с рвотой?! – воскликнул я.
– Рвота давно высохла, господин! Это теперь просто корочка, местами весьма хрупкая. Но если Ассера причислят к святым, что очень возможно, эта корочка наверняка сотворит чудеса!
– Король, вне всяких сомнений, будет хранить ее как драгоценность, – подтвердил я. – Но он послал нас за мечом.
– Неудивительно, – проговорил монах. – Ведь король сразил язычника, владевшего этим мечом! Мы часто слышали эту историю!
– Король Эдуард сразил? – изумился я.
– Воистину так! Епископ Ассер был совершенно уверен в этом. И епископ сказал, что намерен использовать клинок, чтобы даже в могиле сражаться с дьяволом. Такой святой человек!
«Подлый, алчный, коварный кусок куньего дерьма!» – кипел я.
– То был величайший борец против зла, – воодушевленно продолжал Эдвин. – Он просил завернуть меч в крапиву, чтобы хлестать демонов, глумящихся над христианскими покойниками! – Брат осенил себя крестом. – Даже после смерти епископ ведет бой за Христа.
И после смерти он продолжает мучить меня. Возможно, конечно, меч теперь в руках у какого-нибудь норманна, но я не сомневался, что наложенные Ассером на клинок христианские чары не утратили силу. Но меч пропал, и, чтобы найти его, мне предстояло иметь дело с Рогнвальдом.
– А этот вождь норманнов, он до сих пор в Абергвайне? – осведомился я.
– В Абергвайне, господин, да. Насколько нам известно.
– И как далеко до… – начал я было задавать вопрос, но сын перебил меня:
– Отец! – Голос Утреда был встревоженным.
Он стоял у двери храма и вглядывался в свет разгорающегося дня. Повернувшись к нему, я услышал голоса. Мужские голоса. Потом топот ног. Множества ног. Я подошел к двери. Не далее как шагах в двадцати от нее стояли воины.
Целая орда. Бородатые и смуглые мужчины в кольчугах и шлемах, одни в кожаных доспехах, а другие вовсе в толстых набивных куртках, способных остановить рубящий удар, но не укол. У большинства имелись щиты, почти у всех мечи, были и такие, кто вооружился одним только тяжелым копьем с широким острием. Но у всех на шее висели кресты, у некоторых они были намалеваны на щитах. Это означало, что перед нами не люди Рогнвальда, а валлийцы. Я начал пересчитывать их, но скоро сбился.
– Хвала Господу! – К двери подошел брат Эдвин. – Король здесь.
– Король?
– Король Хивел! – с упреком промолвил монах, как будто мне полагалось знать имя какого-то дикаря, правящего этим уголком Уэльса. – Он будет рад познакомиться с тобой, господин.
– Это честь для меня, – отозвался я, припоминая всех тех, кто отправился в Уэльс и не вернулся. Ходили легенды об огромных пещерах, в которые валлийские колдуны заманивали души саксов. «То, что мы называем родиной, – это кладбище саксов! – в порыве в высшей степени нехристианской похвальбы поведал мне однажды валлиец отец Пирлиг. – Добро пожаловать к нам! Нашим юнцам нужны упражнения во владении мечом!»
Предводитель валлийских воинов, угрюмый скотт с красным шарфом вокруг шлема, бородой до пояса и со щитом, на котором был изображен изрыгающий пламя дракон, вытащил длинный меч.
Wyrd bið ful āræd.

* * *

Детина с красным шарфом отступил в сторону, и вперед вышел мужчина ростом пониже. Он тоже был в кольчуге и шлеме, но без щита. Светло-зеленый плащ из очень дорогой ткани был обшит по кромке золотыми крестами. Я бы принял его за священника, если бы не роскошный шлем и богатая отделка ножен, подвешенных к поясу с декором из мелких золотых пластин. На золотой цепи висело золотое распятие, которого незнакомец коснулся, когда остановился и воззрился на нас. Что-то в нем напомнило мне Альфреда. В его лице не читалось признаков постоянной болезни и нескончаемых забот, донимавших Альфреда, зато в нем угадывался острый ум. Это явно не дурак. Он еще на шаг приблизился к нам, и я обратил внимание на холодную уверенность, сквозившую в его манере держаться. Валлиец изрек что-то на своем наречии. Брат Эдвин сделал два шага вперед и поклонился.
– Король! – прошипел он нам.
– Кланяйтесь! – велел я своим спутникам и сам согнул спину.
Значит, это и есть король Хивел. По моей прикидке, он был лет тридцати, ростом ниже меня на голову, но крепкого сложения. Я слышал о нем, но придавал мало значения имени, потому как короли в Уэльсе появляются и исчезают, как мыши в соломе. Но что-то в этом человеке подсказывало – с ним стоит считаться более, чем с остальными его собратьями. Он с видимым интересом задавал брату Эдвину вопросы и выслушивал ответы, которые монах переводил. Мы пришли как паломники, сказал я. От короля Эдуарда? Я замялся, не желая называться официальным посольством, потому как при нас не было ни грамот, ни даров. Но потом я пояснил, что король знал о нашем путешествии и велел передать от нас христианский поклон. Хивел на это улыбнулся. Ложь ему не составило труда распознать. Валлиец осмотрел моих людей, сразу разгадав, кем они являются. Его любопытный взгляд на миг задержался на Эдит, потом снова впился в меня. Хивел сказал что-то Эдвину, и тот обратился ко мне:
– Король желает знать твое имя, господин.
– Осберт, – ответил я.
– Осберт, – передал монах королю.
– Осберт, – задумчиво повторил Хивел, потом повернулся и стал слушать, что нашептывает ему на ухо детина в красном шарфе поверх шлема. Сообщение вызвало на губах Хивела улыбку. Он бросил что-то Эдвину, и брат смущенно посмотрел на меня.
– Кредо, – перевел монах. – Государь желает, чтобы ты прочитал кредо.
– Символ веры? – промолвил я, понимая, что слова, которые вдалбливал в меня в детстве отец Беокка, напрочь выскочили из головы.
– Веруем в Бога, – начал сын, – Отца Всемогущего, Творца неба и земли, видимого всего и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа…
Тут присоединились Финан и остальные:
– …Сына Божия Единородного… – Все дружно перекрестились, прочитав нараспев последние три слова, и я торопливо повторил жест. – От Отца рожденного прежде всех веков, Бога от Бога, Свет от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного…
Хивел вскинул руку, прервав чтение. Он снова обратился к Эдвину, хотя не отрывал проницательного взгляд от меня.
– Король желает знать, – перевел монах, – почему ты не произносишь слова?
– Единосущного Отцу, – забубнил я, когда воспоминания пробились вдруг через пелену детства, – через Которого все сотворено. Ради нас, людей, и ради нашего спасения сошедшего с небес и воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы и ставшего человеком.
Снова король вскинул руку, и я покорно смолк. Хивел глянул на брата Эдвина. Тот кивнул, вероятно подтверждая, что я процитировал слова кредо правильно. Король продолжал улыбаться, бросив несколько слов Эдвину, но монах вдруг побледнел.
– Король говорит… – начал он, запнулся, но потом собрался с духом и закончил: – Король говорит, что удивлен знакомством великого господина Утреда с Символом веры.
Я ничего не ответил, просто уставился на Хивела, который снова взял слово.
– Ему хочется знать, – перетолмачил Эдвин, – почему ты солгал насчет своего имени.
– Передай, что у меня плохая память, – велел я.
Хивел рассмеялся, причем мне бросилось в глаза, что перевода брата Эдвина ждать не стал. Он рассмеялся сразу после моих слов, затем улыбнулся мне.
– Плохая память, – повторил он, причем на нашем языке.
– Похоже, господин, – заметил я, – что и твоя память прихотлива – она только что подсказала тебе про умение говорить по-английски.
– Церковь учит нас любить врагов, – сказал король. – Мой отец верил, что врагов к тому же стоит знать.
Я понял, что Хивел изображал нужду в переводчике, чтобы послушать, посмотреть и самостоятельно сделать выводы насчет нас. Похоже, мы ему понравились.
– Идвал был среди тех, кто вместе с отцом Пирлигом участвовал в твоей битве против Кнута, – продолжил король, указав на верзилу, шептавшего ему на ухо. – Он узнал тебя. Итак, господин Утред с плохой памятью, ты не паломник. Что же привело тебя сюда?
Не оставалось иного выбора, как сказать правду или ту ее часть, которую я мог открыть. Мы пришли, сообщил я, потому что у меня украли меч ярла Кнута. А меч принадлежит тому, кто убил врага. Я желаю забрать Ледяную Злость.
– Которая находится в руках у Рогнвальда, – заключил Хивел. – Получается, тебе повезло.
– Повезло, господин?
– Потому что мы пришли убить его. Можете к нам присоединиться.
Вот так мы отправились на войну.

Глава девятая

Главным советником короля Хивела был сообразительный священник по имени Анвин, знавший наш язык и, пока мы скакали на север, устроивший мне подробный допрос. Ему хотелось знать, кто правит в Мерсии, и он был поражен моим ответом и даже усомнился в нем.
– Госпожа Этельфлэд? – переспросил поп. – Честно?
– Я участвовал в витане, который ее избрал.
– Ты меня удивил, – признался он. – Поразил!
Анвин нахмурился, размышляя. Был он лысый как яйцо, с длинным, угловатым лицом и тонкими неприятными губами, зато темные глаза лучились весельем и сообразительностью. Он принадлежал к тем умным священникам, которые высоко поднимаются на королевской службе, и я подозревал, что Анвин честно и преданно служит не уступающему ему в проницательности Хивелу.
– Насколько мне известно, Уэссекс был решительно настроен, что госпожа Этельфлэд не обязана взваливать на себя ношу покойного мужа, – продолжил он, все еще хмурясь. – Так что случилось?
– Мерсийцы гордятся своей страной, – ответил я. – И не готовы откинуться на спину и раздвинуть ноги перед чужим королем. Пока.
Моя грубость его позабавила.
– Это я понял, господин. Но избрать женщину! Последняя дошедшая до нас новость гласила, что Эрдвульф женится на дочери Этельфлэд и будет управлять страной от имени Эдуарда.
– Эрдвульф вне закона, – отрезал я, вновь удивив Анвина.
Не вызывало сомнений, что у короля Хивела имелись свои источники при саксонских дворах, и источники надежные. Но добытые лазутчиками сведения о покушении Эрдвульфа на вдову Этельреда и о победе Этельфлэд еще не достигли Западного Уэльса. Я рассказал ему про нападение Эрдвульфа на сестру короля и о его провале, но не упомянул о своем участии в этой истории, как не поведал и о влиянии, оказанном мной на ход витана.
– Не скажу, что сочувствую Эрдвульфу, – с явным облегчением заявил отец Анвин. – Он всегда был недругом валлийцев.
– Он мерсиец, – сухо напомнил я, и священник улыбнулся:
– Значит, Этельфлэд будет править! – Он хмыкнул. – Женщина на троне!
– Весьма способная женщина, – подчеркнул я. – И в ней больше от воина, чем в ее брате.
Священник покачал головой, все еще осмысливая идею женщины на троне.
– В странные времена мы живем, господин.
– Верно, – согласился я.
Нам для поездки выделили невысоких лошадок, тогда как остальная часть отряда Хивела скакала на боевых конях. Путь лежал по каменистой тропе, ведущей на север мимо крошечных полей и скалистых утесов. Король вел более трех сотен воинов, и отец Анвин считал, что этого вполне достаточно.
– У Рогнвальда около ста тридцати бойцов. Едва хватит, чтобы оборонять частокол!
Я наблюдал за тем, как сокол очерчивает спираль над горой, затем проводил птицу взглядом, когда та полетела на восток.
– Как давно Рогнвальд живет здесь?
– Шесть лет.
– Твой король, – я кивнул на Хивела, скакавшего немного впереди нас с двумя своими знаменосцами, – произвел на меня впечатление человека очень умного. Почему он позволил Рогнвальду осесть?
– Так он и не позволял! Это сделал предыдущий государь, болван по имени Родри.
– Выходит, Рогнвальд просидел тут шесть лет и за все эти годы ни разу не создал проблем? – осведомился я.
– Несколько набегов за скотом, – пренебрежительно бросил Анвин. – Но не более того.
– Ты упомянул, что у него всего сто тридцать воинов, и ему наверняка известно, сколько воинов можете привести против него вы. Неужели он так глуп? Зачем разорять Тиддеви? Ему же не избежать расплаты.
– Шанс! – резко ответил Анвин. – Идвал, – священник указал на верзилу с красным шарфом, – постоянно держал в Тиддеви десятка два воинов, но они понадобились королю в другом месте.
– Другом месте?
Анвин пропустил мой вопрос мимо ушей. Распря, которую пришлось улаживать Хивелу, явно меня не касалась.
– Мы сочли безопасным оставить святыню без охраны на несколько дней. И ошиблись, – уныло признал Анвин. – Но мы повернули, едва узнали про флот.
– Флот?! – встревоженно переспросил я. Пока Ситрик в море, ожидая нас, «флот» был не тем словом, которое мне хотелось бы слышать.
– Несколько дней назад у побережья появились двадцать с лишним кораблей, – пояснил священник. – По меньшей мере один из них зашел в Абергвайн, но не задержался там. Днем позже все суда отплыли на север. А только что мы получили весть, что они снова идут на юг.
– Норманнские корабли?
Анвин кивнул:
– Суда послал Ивар Имерсон, а ведет их его сын. Похоже, они подыскивают землю.
– Ивар Имерсон?
Священника удивило, что я не слышал про Ивара.
– Это могущественный человек, но таковы и его ирландские противники.
Я хорошо знал Мерсию и Уэссекс, Нортумбрию и Восточную Англию, но тут оказался в совершенно другом мире, в месте, где вожди со странными именами сражаются ради создания карликовых королевств на кромке моря. Хивел, как я уяснил, был окружен врагами с трех сторон. На востоке его подпирали саксы, на севере – валлийские соперники, на западе норманны и ирландцы враждовали между собой, но и те и другие всегда готовы были совершить набег на принадлежащее Хивелу побережье, а если дошедшие до Анвина слухи были правдивы, то и откусить от Диведа очередной кусочек.
Всадники впереди остановились, вокруг Хивела и знаменосцев собралась группа людей. Одним из них, как я понял, был валлийский разведчик, вернувшийся с донесением. Король наскоро собрал военный совет, к которому Анвин поспешил присоединиться. Мы взобрались на широкое плато с маленькими, обнесенными каменными стенками полями, перемежающимися неглубокими долинами, которые дозорные Хивела исследовали самым внимательным образом. Рогнвальд наверняка ждал беды и выслал на плато своих разведчиков. Но если Анвин прав, норманн сильно уступает противнику числом. Я подозревал, что викинг будет осторожничать, предпочтет отступить в какое-нибудь труднодоступное место на возвышенности, а не станет искать боя с превосходящими силами Хивела на открытой равнине.
– Значит, поблизости есть флот, – пробормотал Финан, который слышал мой разговор со священником.
– Будем надеяться, что не поблизости с Ситриком.
– Ситрик хитер и будет держаться подальше от них. Но что-то беспокоит наших друзей. – Финан кивнул в сторону всадников, обступивших короля. – И Ивар Имерсон из тех, из-за кого стоит беспокоиться.
– Ты его знаешь?
– Конечно! Это здоровенный и злой человек. Но ирландцы такие же здоровенные и такие же злые, поэтому дали ему пинка. И еще какого!
– Так что, теперь он присматривает себе землю здесь?
– И выслал сына на поиски. Интересно, какого из сыновей?
Меня постоянно удивляло, как много известно Финану о событиях в Ирландии. Он делал вид, будто ему плевать на то, что там происходит, утверждал, что покинул родную землю навсегда. Но для того, кому все равно, знал слишком много. Кто-то снабжал его сведениями.
– Что там происходит? – встревожился он, кивнув в сторону военного совета.
Двое разведчиков Хивела галопом прискакали с севера и проложили себе путь к кольцу всадников, окружавшему короля. Не прошло и нескольких минут, как все валлийцы принялись улюлюкать и заспешили на север. Новости, доставленные разведчиками, передавались вдоль по колонне, всякий раз вызывая очередную порцию криков. Некоторые обнажили мечи. Отец Анвин ждал рядом с двумя королевскими знаменосцами.
– Язычники бегут! – сообщил он мне. – Удирают!
Монах ударил пятками лошадь, следуя за воинами Хивела. Те мчались к северному краю плато, из-за которого вдруг появился дым. Поначалу я принял его за туман, но он густел слишком быстро. Горела деревня или усадьба.
– Кто-то опередил нас? – воскликнул Финан, подгоняя свою лошаденку, чтобы поравняться со мной.
– Похоже на то. – Я изогнулся в седле, морщась от неминуемой боли, и крикнул своим воинам: – Держитесь вместе!
Если впереди бой, им не стоит отделяться, потому как их слишком легко принять за врага. Валлийцы своих хорошо знают, а вот при виде незнакомца могут напасть на него не раздумывая.
– А ты держись в стороне от схватки! – Это адресовалось Эдит.
– Ты тоже, – посоветовал мне Финан. – Ты еще слишком слаб, чтобы драться.
Я не ответил, но ощутил прилив гнева. Ирландец был прав, конечно, но смириться это не помогало. Когда мы оказались на гребне, я придержал коня. Валлийцы продолжали мчаться галопом и уже достигли середины склона, спускающегося к глубокой речной долине. Это, как я понял, и был Абергвайн.
Справа от меня река пробивалась через густой лес, заполнявший бо́льшую часть долины, тогда как слева открывался вид на бескрайнее море. Поселение Рогнвальда располагалось на противоположном берегу, прямо в устье реки. И это устье, лежащее в тени гор, было заполнено кораблями.
Их было десятка три с лишним – гораздо больше, чем могло быть во владении у Рогнвальда, который, по словам Анвина, имел чуть более сотни воинов. Выходит, загадочный флот из Ирландии вернулся в Абергвайн, а теперь снова отплывал. Корабли направлялись в море, весла вспенивали воду, а паруса надувались и опадали по мере того, как налетали и замирали порывы легкого восточного ветра. А позади, на северном берегу, полыхал поселок.
Его поджег не враг. Не было признаков боя, нигде не валялись трупы, а люди, перебегавшие от дома к амбару, забрасывая на соломенную кровлю факелы, не были одеты в кольчуги. Рогнвальд уходил и явно не намеревался оставлять после себя ничего ценного. Пожар горел близ частокола, и ближайшие ворота уже яростно пылали. Отец Анвин был прав: норманны бежали, но не по причине подхода войска короля Хивела. Рогнвальд просто принял решение объединиться с флотом из Ирландии в поисках другого места для поселения.
Флот выходил в море, но два боевых корабля еще были у берега. Им предстояло уйти последними, забрав факельщиков, поджигавших дома. На каждом из них находилось с полдюжины воинов, которые налегали на кормовые канаты, чтобы не дать носу драккара сесть на мель, образовывающуюся по мере отлива.
Валлийцы уже спустились в долину и рассеялись среди деревьев. Мы скакали следом, влетели в лес и услышали крики людей Хивела. Дорога вела к форту. Река была приливной и сейчас, во время отлива, обмелела и с журчанием бежала по камням. Мы перебрались через нее и поехали на запад по грунтовой дороге, держась берега реки. Затем выскочили из зарослей и увидели перед собой горящий поселок Рогнвальда. Часть валлийцев уже проникла за стены, бросив коней на прилегающем к палисаду поле. Целый участок частокола обрушился, вероятно подгрызенный огнем, и валлийцы, со щитами и оружием на изготовку, гурьбой карабкались через дымящиеся бревна. Они затерялись в затянутых дымом улочках. До меня доносились крики, звон клинков. Я соскользнул с седла и напомнил моим людям про необходимость держаться вместе. Разумнее было вообще не вмешиваться. У нас не было щитов, мечей, копий, только саксы. Будучи чужаками, мы легко могли быть приняты за врагов, но мне, Финану и остальным уж очень хотелось узнать, что творится внутри горящих стен.
– Держись рядом со мной, – велел я Эдит.
Из клуба дыма вылетел аист, быстро взмахивая крыльями. Эта серая оперенная тень, символизирующая утрату величия, устремилась на север, и я пытался понять, что предвещает этот знак. Я коснулся эфеса Осиного Жала, моего сакса. Потом прошлепал по мелкому рву, окаймляющему поселок, взобрался на вал и последовал за Финаном и сыном через обугленный частокол.
На первой улице лежали два трупа. Ни на одном не было доспехов, а лица густо покрывала чернильная краска. Это были убитые норманны – видимо, факельщики, застигнутые врасплох стремительной атакой валлийцев. Мы двигались осторожно. Дома по обе стороны улицы пылали, жар преследовал нас до тех пор, пока мы не вышли на открытое пространство. Здесь остановились оба знаменосца Хивела под охраной дюжины ратников. Здесь находился и отец Анвин. Он строго окликнул воинов, которые повернулись к нам и воздели оружие. На одном из штандартов был изображен христианский крест, на другом красовался алый дракон.
– Король отправился атаковать суда! – крикнул мне отец Анвин.
Под присмотром караульных располагалось с полдюжины пленников. Это открытое пространство Хивел явно назначил для сбора захваченных врагов, а также оружия. Тут вздымалась гора мечей, копий и щитов.
– Вооружайтесь, – приказал я своим.
– Да поможет вам Бог! – напутствовал нас отец Анвин.
Финан порылся в куче, выбрал два меча и протянул один мне. Сын подыскал себе длинный клинок, тогда как Гербрухт схватил секиру с двумя лезвиями и обшитый по краю железом щит.
– Брось щит, – сказал я ему.
– Бросить, господин?
– Хочешь, чтобы валлийцы прикончили тебя?
Фриз нахмурился, потом догадался взглянуть на грубо намалеванное изображение орла на ивовых досках.
– А! – протянул он и отшвырнул щит.
– Держите кресты на виду, – приказал я своим, прежде чем углубиться в очередную улочку, уходившую между несгоревших домов по направлению к длинному пляжу, состоящему из осклизлых зеленых камней, ила и обломков ракушек.
В самом его конце, дальше высшей отметки прилива, стояла выволоченная на берег рыбачья лодка. Большинство парней Хивела находились у самого уреза воды. Я предположил, что они прорвались через поселение и согнали оставшихся норманнов к их двум кораблям, которые теперь оказались в ловушке. Валлийцы карабкались на борт, давя числом врагов. Те пятились на корму, где падали под ударами мечей, секир и копий. Кое-кто из северян прыгал в воду, пытаясь добрести или даже доплыть до флота, который в хаотическом беспорядке застрял на полпути к выходу из устья.
Хаос возник из-за того, что несколько кораблей попытались вернуться, тогда как остальные продолжали идти к морю. Трем судам удалось избежать столкновения. Все шли только на веслах. И вот теперь эти три корабля возвращались к поселку. На каждом за высоким резным носовым штевнем сгрудились облаченные в шлемы воины. Гребцы быстро толкали суда вперед, направляя их в промежуток между двумя драккарами у самого берега. Вскоре послышался скрежет киля по камням, и первые норманны с криками посыпались с украшенного драконом носа.
Хивел заметил приближение кораблей, и его люди образовали на пляже «стену щитов», более чем достаточную, чтобы остановить норманнов, которые шли в бой свирепо, но беспорядочно. Первые убитые рухнули на отмели у берега реки, и та потекла вдруг кровью. Валлийцы, добившие последних защитников ближайшего к нам судна, перебирались через банки гребцов, чтобы сойти на сушу, когда подоспел второй драккар викингов. Штевень его глубоко пропахал прибрежный песок, а мачта выгнулась вперед, когда длинный корпус вздрогнул, остановившись. Воины с боевым кличем прыгали с носа, примыкали к короткой норманнской стене и метали тяжелые копья в ивовые доски валлийских щитов. Норманны не собирались сражаться сегодня, поэтому не все надели кольчуги, хотя шлемами и щитами обзавелись все. Подошедшие три драккара пытались выручить товарищей, но, даже когда на пляж выскочил последний из северян, их оказалось слишком мало, чтобы отразить свирепых бойцов Хивела. Обе стороны подхлестывали себя криком, но валлийцы вопили громче, уверенно тесня противника. Большинство сражений «стен щитов» начинается неспешно, воины долго собираются с духом, чтобы приблизиться к врагу на расстояние объятия и начать бойню, но эта схватка разыгралась молниеносно.
Мой сын устремился к левому флангу валлийцев, но я одернул парня.
– У тебя нет щита, – урезонил я его. – И кольчуги. Мы ведь вроде как паломники, помнишь?
– Не можем же мы ничего не делать? – огрызнулся он.
– Ждать!
Валлийцы и не нуждались в нашей помощи. Их вполне хватало, чтобы на корню задавить отчаянную контратаку трех драккаров. И если бы этой контратакой, обреченной потонуть в крови на речной отмели, все и ограничилось, мне оставалось бы только сидеть и смотреть. Однако другие норманнские корабли тоже стали поворачивать, а на них размещалось достаточно воинов, чтобы стереть отряд Хивела в порошок. Валлийцев от резни спасала лишь неразбериха в действиях многочисленных судов. Те принялись поворачивать слишком быстро, слишком спешили помочь и в спешке сталкивались друг с другом. Ломались длинные весла, паруса то наполнялись, то опадали, корпуса сцеплялись. И всю эту мешанину отливное течение сносило к морю. Однако норманны были хорошими моряками, и я понимал, что пройдет немного времени и хаос исчезнет, а воинам Хивела придется иметь дело с ордой яростных бойцов, жаждущих мести. Короче говоря, резня постигнет уже противоположную сторону.
– Дай мне огня, – приказал я сыну.
Утред нахмурился:
– Огня?
– Разведите костер, да побольше! Дрова, тащите дрова, быстро! Все за работу!
Ближайшее к нам судно засело на мели с падением уровня воды, зато было свободно от команды.
– Гербрухт, Фолькбальд! – подозвал я двух фризов.
– Господин?
– Столкните эту лодку с берега!
Оба воина, сильные как быки, зашлепали по грязи. Судно засело довольно крепко, но это был единственный наш шанс избежать бойни. Ближайшие норманны оборонялись от валлийской «стены щитов» шагах в двадцати. Та грозила обойти их с фланга и опрокинуть в реку, однако викинги в определенной степени защитили свое правое крыло, уперев его в нос другого причаленного драккара. Трое из них забрались на судно и копьями не давали валлийцам влезть на нос. «Стена» стояла крепко, и ей требовалось продержаться всего несколько минут до того, как остальная часть флота подоспеет на выручку.
Фолькбальд и Гербрухт налегали на нос ближайшего судна, но без толку. Киль прочно увяз в густом иле. Финан пробежал по пляжу с ржавым котлом, полном углей и горящих поленьев. Неглубокий котел, скорее всего, использовался раньше для выпаривания соли. Финан достиг корабля и швырнул содержимое котла через борт. За первой порцией огня последовали другие.
– Помоги Гербрухту! – крикнул я сыну.
Хивел по-прежнему восседал на лошади – единственный верховой на пляже. Своим возвышенным положением он пользовался, чтобы доставать копьем линию норманнов, но благодаря этому разглядел также, что мы делаем, и сразу все понял. Ему был виден приближающийся флот. Отлив продолжал тянуть его к морю, но первые корабли уже высвободились из толчеи, и их весла вгрызались в мелкие волны. Я заметил, как Хивел заорал что-то, и около дюжины валлийских воинов бросились нам на помощь. Засевший корабль наконец сдвинулся.
– Еще огня! – гаркнул я.
Из трюма повалил густой дым, но огня пока не было видно. Эдит схватила охапку хвороста и швырнула через борт, затем Финан, ухватившись за штевень, добавил еще один котел углей, и как раз в эту минуту драккар выскользнул из ила и закачался на воде. Наконец вырвались языки пламени, и Финану, чтобы добраться до кормы, предстояло пройти сквозь волну жара.
– Финан! – завопил я, испугавшись за него, и едва не застонал вслух от боли в ребрах.
Огонь и дым поглотили ирландца. Стоило пламени угнездиться на корабле, оно начинало пожирать его с неутолимой жадностью. Это было сухое дерево, ухоженное, с проконопаченными смолой швами и просмоленными же вантами, поддерживающими мачту. Огненные языки побежали по снастям к парусу, свернутому, чтобы не мешать действиям команды. Финан запрыгнул на борт. Корму драккара удерживал канат, на другом конце которого был, видимо, привязан якорный камень. Отлив крутил судно, но оно отказывалось покидать свою временную стоянку до тех пор, пока держит якорь. Через миг ирландец показался на высокой рулевой площадке, меч его взлетел и опустился. Раз, затем второй. Канат лопнул как натянутая струна. Финан спрыгнул.
– Теперь этот корабль! – крикнул я, указывая на соседний драккар, который обороняли три норманна-копейщика. – Быстрее!
На этот раз боль оказалась такой сильной, что согнула меня пополам и от этого еще усилилась. Я судорожно вздохнул, затем повалился, сев на покрытые зеленой слизью камни. Взятый из кучи меч скользнул в ил, но боль была такой, что я не мог протянуть руку за оружием.
– Что случилось? – Надо мной склонилась Эдит.
– Тебе не место здесь, – выдавил я.
– Но я здесь, – отрезала она, обняв меня за плечи и глядя на реку.
Финан, с мечом в руке, брел по отмели к берегу. За его спиной горящий драккар уносило приливом к морю. Я смекнул, что отлив достиг средней отметки, потому что течение было сильным, оно кружилось и бурлило, унося корабль-факел и сдерживая приближающиеся суда норманнов. Те заметили опасность, усугублявшуюся тем, что устье имело сужение, в котором и сгрудились корабли викингов. Один из драккаров, на высоком штевне которого виднелся орлиный клюв, стал отгребать назад, и в него сразу же врезался другой. А пылающий остов, чей свернутый парус исчез в ярости пламени и дыма, сносило все ближе.
Финан взобрался на второй корабль. Один из копейщиков заметил его и побежал по банкам, но копье не то оружие, каким можно сладить с воином, в совершенстве владеющим мечом. А моего друга в этом искусстве превосходили не многие. Он управился за время, за которое и моргнуть не успеешь. Ирландец отвел удар вправо, позволив копью скользнуть мимо уровня пояса, после чего воткнул меч норманну в живот. Затем мой сын забросил в трюм пылающие головешки, за ним последовала еще дюжина помощников. Два оставшихся в живых копейщика спрыгнули за борт, спасаясь от пожара, а тем временем шайка дюжих валлийцев столкнула корабль в реку. Он пока еще не разгорелся, как первый, но дым уже густо валил из трюма. Финан перерубил якорный канат и спрыгнул на отмель как раз в ту минуту, когда валлийцы обрушились на обнажившийся фланг норманнской «стены щитов».
Первый корабль-факел достиг флота. Команды двух вражеских драккаров выбросили суда на дальний берег реки, остальные отчаянно кинулись врассыпную. Тем временем к морю дрейфовал пылающий факел. Оставшиеся на берегу северяне умирали – их кололи и рубили на куски разъяренные валлийцы, охватившие линию врага и теперь атаковавшие и с фронта, и с тыла. Второй корабль объяли языки пламени, они побежали по снастям, от гребных банок клубами поднимался густой дым. Флот норманнов, по меньшей мере двадцать судов, обратился в бегство. Моряки страшатся огня сильнее, чем скал, даже сильнее гнева Ран, этой ревнивой ведьмы-богини. Я сидел, отдуваясь и превозмогая терзающую, как стальной клинок, боль, наблюдал за бегством кораблей и слышал, как оставшиеся на пляже враги молят о пощаде. Битва кончилась.
Флот викингов еще мог бы отыграться. Выйти из реки, дать двум огненным судам без помех уплыть в море, а затем возвратиться и свершить месть. Но они предпочли покинуть Абергвайн. Норманны понимали, что валлийцы отступят на возвышенность и будут дразнить их, предлагая атаковать крутой склон. Подставляться под валлийские мечи, уже напившиеся северной крови, никто не желал.
По пляжу брел назад мой сын. Одежда его обгорела, руки были обожжены, но он широко улыбался, пока не увидел моего лица. Утред подбежал и склонился надо мной:
– Отец!
– Это просто проклятая рана, – пробормотал я. – Дай мне руку.
Он помог мне подняться на ноги. Боль была почти невыносимой. В глазах у меня стояли слезы, размывая очертания возбужденных валлийцев, издевающихся над уходящим врагом. Три норвежских корабля остались на берегу. Люди Хивела взобрались на один из них, и нечто обнаруженное там вызвало новый шквал радостных криков. Другие воины охраняли пленников, которых набралось пять или шесть десятков. У викингов отбирали шлемы и оружие. В неволю угодил и сам Рогнвальд. Он сопротивлялся до тех пор, пока его не оттеснили так глубоко в реку, что вождь едва не захлебнулся. Пленников сгоняли в одно место, и я потащился к этой унылой толпе. В последнее время мне казалось, что боль начала отступать и рана лучше с каждым днем, но теперь я чувствовал себя плохо как никогда. Хромал не потому, что был ранен в ногу, но из-за боли в боку, превращавшей каждый шаг в пытку. Финан прибежал на помощь, но я отмахнулся от него. За линией прилива лежал здоровенный валун, и я присел на его плоскую поверхность, вздрагивая от боли. Помнится, мелькнула мысль: не конец ли это и не решили ли наконец норны перерезать нить моей жизни?
– Дай твой меч, – потребовал я у Финана. Если пришла пора умереть, то я хотя бы уйду с мечом в руке.
– Господин… – Финан сел на корточки рядом со мной, в голосе его звучала тревога.
– Боль пройдет, – проговорил я, подразумевая, что она иссякнет с приходом смерти. Дышать было тяжело. Рядом с нами проехали отец Анвин и знаменосцы, направляясь к королю. – Что-то вид у него хмурый, – заметил я, кивнув на попа. Мне было плевать на него, просто не хотелось, чтобы Финан, Эдит или сын охали по поводу моей слабости.
– Мрачен как смерть, – согласился Финан.
Отец Анвин, вместо того чтобы радоваться победе, одержанной только что валлийцами, выглядел как человек, объятый приступом ярости. Он перебросился парой слов с Хивелом, и король, пришпорив коня, промчался мимо нас, направляясь к горящему поселению.
Я старался дышать глубже, пытался убедить себя, что боль проходит.
– Нам надо найти Ледяную Злость, – выдавил я, но внезапно осознал, что напрасно сотрясаю воздух. Меч наверняка уже в море, преследуемый кораблями-факелами, извергающими в небесную синь клубы смрадного дыма.
К нам подъехал по-прежнему мрачный как туча отец Анвин.
– Король велел поблагодарить тебя, – чопорно произнес он.
Я выдавил улыбку:
– Государь очень щедр.
– Это верно, – согласился Анвин и нахмурился. – Господь тоже щедр. – Он перекрестился. – Сокровища святого Деви нашлись на корабле Рогнвальда. – Священник кивнул в сторону драккара, на котором ликовали валлийцы, потом озабоченно посмотрел на меня. – Ты ранен, господин?
– Старая рана не дает покоя, – пояснил я. – Все пройдет. Вы вернули сокровища?
– Золотой реликварий святого, серебряное распятие – все цело.
– А меч? – спросил я.
– И Рогнвальд в плену, – продолжил Анвин, явно обходя мой вопрос. – Это его корабли вернулись на пляж. Остальными, – священник устремил взгляд в море, где исчезал за мысом флот норманнов, – командует Сигтригр Иварсон. – Это имя поп произнес так, будто во рту у него сделалось кисло. – Самый опасный из сыновей Ивара. Молодой, честолюбивый и способный.
– И подыскивающий землю, – умудрился вымолвить я, вопреки очередному приступу боли.
– Но не здесь, хвала Господу, – заявил Анвин. – Рогнвальд согласился примкнуть к поискам.
«А какой еще выбор был у Рогнвальда?» – подумалось мне. Его поселение на краю Уэльса не преуспело. Оно шесть лет ютилось на этом скалистом берегу, но Рогнвальду не удалось привлечь последователей для расширения владений, и Сигтригру наверняка не составило труда уговорить Рогнвальда примкнуть к его внушительным силам. Соглашение, видимо, было заключено неделю назад, когда флот Иварсона впервые достиг Уэльса. Рогнвальд, зная о предстоящем уходе, решил перед отъездом разжиться добром за счет святого Деви.
Теперь Рогнвальду и его уцелевшим людям предстояло умереть. Не из-за нападения на святыню, но из-за того, что они сделали с двумя валлийскими миссионерами и горсткой обращенных. Именно это преступление вызвало гнев валлийцев.
– Это деяние диавола! – зло бросил Анвин. – Происки Сатаны! – Он презрительно посмотрел на меня. – Языческое зверство!
Священник направился к поселению, и мы пошли следом. Боль по-прежнему терзала, но, поскольку на ходу рана донимала не сильнее, чем когда я сидел, я предпочел ковылять за Анвином по узкой тропе. Впереди все еще яростно полыхал поселок, хотя бо́льшая часть западной его стороны пока уцелела. И именно в этой части деревни норманны перебили христиан.
Мы миновали прорезающие частокол ворота, и Эдит, шедшая рядом со мной, охнула и отвернулась.
– Иисус! – прошептал Финан и перекрестился.
– Видите, что они сотворили? – крикнул мне отец Анвин. – Гореть им за это в адском пламени! Они осуждены на муки! Прокляты на веки вечные!
Подтягивались воины Хивела, и их восторг уступал место ярости, потому что двоих миссионеров и горстку их последователей зарезали, как животных, но сначала подвергли пытке. Все девять трупов были голыми, но их так изуродовали и истерзали, что кровь и потроха скрывали наготу от глаз. Головы у женщин обриты в знак позора, а груди отрезаны. Обоих священников оскопили. Все девять были выпотрошены, ослеплены, лишены языков. Несчастных привязали к столбам, и я поежился, представив, как много прошло времени, прежде чем смерть избавила их от мучений.
– Зачем? – Анвин требовал ответа от меня. Он знал меня как язычника, но должен был понимать, что ответ не смогу дать даже я.
– Злоба, – заговорил вместо меня Финан. – Просто злоба.
– Языческая ненависть! – сердито буркнул Анвин. – Зрите дьяволовы происки! Деяния Сатаны!
Рогнвальд напал на Тиддеви и обнаружил его пустым. Он захватил богатую добычу, но далеко не такую, какой ожидал. В селении не оказалось девушек и детей, которых можно продать в рабство. Норманн наверняка понял, что миссионеры предали его, и вот так им отомстил. Теперь ему предстоит умереть.
Пощады не будет никому. Пленники умрут все до единого, и Хивел заставит их смотреть на тела девяти христиан, чтобы язычники знали, за что их убивают. Впрочем, северянам повезло. Несмотря на ярость валлийцев, умирали приговоренные быстро – как правило, от удара мечом по шее. Поселок пропах дымом и кровью, большой кровью. Некоторые из пленных, очень немногие, просили сжалиться, но их с презрением предавали смерти. Никому не разрешили взять меч, и это само по себе стало карой. Рогнвальда заставили наблюдать за казнью. Это был здоровяк с объемистым брюхом, длинной бородой и жестокими глазами на морщинистом лице, испещренном чернильными рисунками. На одной щеке распростер крылья орел, на лбу свивался в кольца змей, а на второй щеке летел ворон. Волосы у вождя были седыми, но покрыты маслом и расчесаны. Он смотрел, как умирают его люди, и на лице его не отражалось ничего, хотя норманн понимал, что его приберегли напоследок и что его смерть не будет быстрой.
Я проковылял мимо шеренги пленников, ожидающих конца. Мой взгляд остановился на мальчишке. Я называю его мальчишкой, хотя ему на самом деле было уже шестнадцать или семнадцать. Русые волосы, голубые глаза и лицо, отражающее внутреннюю борьбу. Он знал, что умрет, и хотел заплакать, но пытался казаться храбрым. И старался изо всех сил.
– Как тебя зовут? – спросил я у него.
– Берг, – сказал он.
– Берг, а дальше?
– Берг Скаллагримрсон, господин.
– Ты служил Рогнвальду?
– Да, господин.
– Подойди сюда, – кивнул я ему.
Один из валлийских стражей попытался помешать парню выйти из шеренги пленников, но Финан зарычал, и тот отступил.
– Скажи, ты помогал убивать христиан? – спросил я у Берга по-датски, нарочито медленно выговаривая слова, чтобы он меня понял.
– Нет, господин!
– Если ты солжешь, я узнаю. Спрошу у твоих товарищей.
– Я не виноват, господин. Клянусь!
Я ему поверил. Мальчишка трясся от страха и неотрывно глядел на меня, словно решив, что во мне единственный его шанс на спасение.
– Совершив набег на монастырь, – продолжил я допрос, – вы нашли меч?
– Да, господин.
– Расскажи, как было дело.
– Меч был в гробнице.
– Ты его видел?
– У него белая рукоятка, господин. Я видел.
– И что с ним сталось?
– Его забрал Рогнвальд, господин.
– Подожди, – сказал я и пошел обратно в поселок, где складывали в ряд трупы, где земля почернела и пахла кровью, где свежеющий ветер закруживал клубы дыма от горящих домов. Я шел к Анвину.
– Я прошу об услуге, – обратился я к священнику.
Клирик смотрел на казнь норманнов. Смотрел, как их заставляют опуститься на колени и смотреть на девять трупов, до сих пор привязанных к столбам. Смотрел, как мечи или топоры касаются шеи и как приговоренные вздрагивали, когда лезвие поднималось и они понимали, что убийственного удара не избежать. Смотрел, как отлетает голова, как хлещет кровь и дергается тело.
– Слушаю, – холодно проговорил он, не отводя глаз.
– Пощади для меня одну жизнь, – попросил я.
Анвин пробежал глазами по шеренге приговоренных и заметил стоящего рядом с Финаном Берга.
– Хочешь, чтобы мы помиловали того парня?
– Это и есть та услуга, о которой я прошу.
– Почему?
– Мальчишка напомнил мне сына, – сказал я, и не солгал, хотя двигало мной вовсе не это. – И еще он не принимал участия в убийствах. – Я кивнул в сторону замученных христиан.
– По его словам, – мрачно заметил Анвин.
– Так он говорит, и я ему верю.
Священник смотрел на меня несколько ударов сердца, затем поморщился, будто моя просьба была чем-то из ряда вон выходящим. Но все-таки подошел к королю, и я видел, как они переговариваются. С высоты седла Хивел посмотрел на меня, потом на парня. Король нахмурился, и я предположил, что моя просьба отклонена. Да и зачем я ее высказал? В тот момент я и сам не мог объяснить. Мальчишка понравился мне, потому что на лице его читалась честность и он действительно был похож на Утреда, но это едва ли стоило счесть вескими причинами. Давным-давно я пощадил молодого человека по имени Хэстен, и он тоже казался открытым и искренним, но превратился в одного из самых коварных и опасных врагов. Я не знал наверняка, почему мне захотелось спасти Берга, но теперь, на закате лет, понимаю – то была судьба.
Хивел махнул мне. Я остановился у его стремени и почтительно склонил голову.
– Учитывая помощь, оказанную тобой на пляже, я готов исполнить твою просьбу, – произнес король. – Но при одном условии.
– Каком? – Я поднял взгляд.
– Пообещай, что сделаешь мальчишку христианином.
Я пожал плечами.
– Не в моих силах заставить его уверовать в вашего Бога, – сказал я. – Но обещаю, что приставлю к нему хорошего священника и не стану мешать обращению.
Король поразмыслил немного, потом кивнул:
– Он твой.
Вот так Берг Скаллагримрсон поступил ко мне на службу.
Судьба неотвратима. Я еще не знал об этом, но только что воплотил в жизнь мечту Альфреда об Аглаланде.
– Идем со мной, – велел я Бергу и зашагал обратно к пляжу. Финан, мой сын, Эдит и прочие последовали за мной.
Wyrd bið ful āræd.

* * *

Я не видел, как умирал Рогнвальд, зато слышал. Свершилось все не быстро. То был воин, принявший решение мужественно уйти из жизни, но, прежде чем валлийцы покончили с ним, он рыдал как ребенок. Чайки тоже кричали, издавая печальные звуки, но их заглушали крики человека, призывающего смерть.
Флот Сигтригра ушел. Горящие корабли затонули, оставив только два столба дыма, которые ветер сносил к западу. Я слышал, как валлийцы поют заупокойную мессу, и предположил, что они хоронят своих мертвых: девять мучеников и полдюжины воинов, погибших в схватке на берегу. Трупы норманнов до сих пор валялись на пляже, обнажившемся с отливом. За линией плавника и водорослей, отмечающей высшую точку прилива, возвышалась груда одежды, шлемов, мечей, щитов, секир и копий. На камнях был расстелен плащ, на который складывали монеты и рубленое серебро, найденное у живых и убитых, а рядом, под охраной двух молодых людей, находились золотой саркофаг, вмещающий мощи святого Деви, и большое серебряное распятие, стоявшее в алтаре.
– Подбери себе шлем и меч, – бросил я Бергу.
Тот недоуменно посмотрел на меня:
– Мне можно носить меч?
– Ясное дело, – отозвался я. – Ты ведь теперь мужчина. Ты принес мне клятву верности, а если я умру, принесешь ее моему сыну.
– Да, господин.
Пока Берг разыскивал для себя меч, я порылся в куче оружия и нашел то, что искал. Вот так просто. Рукоять Ледяной Злости, сделанную из слоновой кости, нельзя было не узнать. Я наклонился, поморщившись от накатившей боли, и выдернул меч. И поежился, хотя день был теплый.
Вытянул клинок из ножен. Я привык к весу Вздоха Змея, но этот меч был гораздо легче. Кнут хвастался, что он выкован на волшебном огне, который холоднее льда, в морозном царстве Хель. По его словам, то было оружие богов, но меня волновало лишь то, что это тот самый меч, который пронзил меня, и именно на него епископ Ассер наложил христианское заклятие с целью мучить меня. Солнечный свет серебряными бликами отражался от лезвия, на котором не было ни разводов, ни инкрустаций, если не считать одного слова у основания рукояти:

†VLFBERH†T

Я показал находку Финану, и тот перекрестился.
– Это один из его мечей, – вполголоса промолвил ирландец.
Мой сын подошел посмотреть, потом извлек Клюв Ворона, на клинке которого было выгравировано то же самое слово.
– Это волшебное оружие, как пить дать, – проворчал Финан. – Господи, ты просто счастливец, что уцелел после встречи с ним!
Я повертел клинок Ульфберта, любуясь, как свет отражается от полированной стали. Это было прекрасное, совершенное орудие убийства, и единственным излишеством были накладки из слоновой кости на рукояти. На минуту я задумался, не поменять ли Вздох Змея на этого гибкого убийцу, но отбросил идею. Вздох Змея славно служил мне, и отречься от него означает искушать богов. И все же соблазн был. Я провел пальцем по кромке, ощутил зарубки, оставленные в битве, потом коснулся острия, тонкого, как кончик иглы.
– Это тот самый меч? – спросила меня Эдит.
– Да.
– Дай мне, – потребовала она.
– Зачем?
Женщина взглянула холодно, словно вдруг возненавидела меня:
– Этот меч должен исцелить тебя, господин.
– Тебе это известно?
– А зачем еще мы пришли сюда? – отрезала Эдит. Я промолчал, и она протянула руку. – Дай мне меч, – повторила она, но я еще колебался. – Я знаю, что делать.
– Что? – удивился я. – Что знаешь?
– Как исцелить тебя.
Я посмотрел на Ледяную Злость. Я так нуждался в ней, пересек половину Британии, чтобы найти ее, но даже понятия не имел, как обладание мечом способно помочь мне. Мне казалось, клинок следует приложить к ране, но то были лишь фантазии. Я не знал, что делать, а боль никуда не исчезала, и я устал от нее, устал чувствовать слабость, устал от близкого соседства смерти. И поэтому перевернул клинок и протянул его рукоятью вперед Эдит.
Та слабо улыбнулась. Мои люди наблюдали за нами. Берг перестал рыться в оружии и глазел на нас, удивляясь странным вещам, которые творятся на этом залитом кровью морском берегу.
– Прислонись к кораблю, – приказала Эдит, и я ей подчинился.
Я повернулся спиной к носу корабля Рогнвальда и прислонился к доскам обшивки.
– А теперь, господин, открой рану, – велела женщина.
Я расстегнул пояс и задрал рубаху. Сын поморщился, увидев рану, – та снова сочилась кровавым гноем. Вопреки дыму, морю, запаху смерти и крепнущему ветру я чувствовал этот смрад.
Эдит закрыла глаза.
– Этот меч почти убил тебя, – произнесла она тихим, гортанным голосом. – Теперь его лезвие излечит тебя.
Она распахнула глаза, лицо ее исказила вдруг гримаса ненависти, и, прежде чем Финан или кто-то из моих воинов успел ее остановить, нанесла укол.

Глава десятая

Боль походила на молнию: внезапная, яркая, ошеломляющая. Она била вспышками. Я охнул, прижался к носу драккара и увидел, как Финан пытается схватить Эдит за руку, но та уже выдернула меч. И теперь с ужасом смотрела на рану.
Едва лезвие вышло из тела, пришел смрад. Жуткий смрад. Я чувствовал, как жидкость течет из моих ребер.
– Это зло выходит из него, – выдохнула Эдит.
Финан держал ее руку, но таращился на меня.
– Господи! – простонал он.
Когда Эдит ударила меня, я немного наклонился и теперь видел, как смесь крови и гноя извергается из свежей раны. Много крови и много гноя. Жидкость пузырилась, булькала, сочилась, и, по мере того как эта гадость выходила, становилось легче. Я в изумлении смотрел на Эдит, потому что боль истекала из меня, исчезала прочь.
– Нам нужны мед и паутина, – потребовала женщина. Она хмуро глянула на клинок, словно не зная, что делать с ним дальше.
– Берг! – воскликнул я. – Забери меч.
– Ее меч, господин?
– Тебе ведь нужен меч, а этот хорош, насколько я наслышан. – Я распрямился и не ощутил боли. Согнулся опять, и снова ничего. – Паутина и мед, значит?
– Мне бы додуматься захватить их, – пробормотала Эдит.
Бок как-то тупо ныл, но и только. Я нажал на ребро прямо над раной и – о чудо! – не скорчился в агонии.
– Что ты сделала?
Женщина слегка нахмурилась, словно не знала, что сказать.
– Внутри тебя гнездилось зло, господин, – медленно проговорила она. – Его нужно было выпустить наружу.
– Тогда почему нельзя было использовать любой меч?
– Потому что именно этот меч породил зло, разумеется. – Эдит посмотрела на Ледяную Злость. – Моя мать хотела найти клинок, ранивший моего отца, но не смогла.
Она вздрогнула и протянула меч Бергу.
Мед нашелся на борту корабля Рогнвальда. Вождь загрузил судно провизией: соленой рыбой, хлебом, элем, сыром, бочками с кониной. Он предпочел забить лошадей, лишь бы не оставлять их. Нашлись и два горшка с медом. С паутиной пришлось труднее, но мой сын обратил внимание на вытащенную на берег в конце пляжа рыбачью лодку.
– Выглядит заброшенной, – заметил Утред. – Так что пауков там должно быть полным-полно.
Он отправился туда, а Гербрухт и Фолькбальд решили осмотреть уцелевшие от пожара дома.
– Принесите побольше! – крикнула им вслед Эдит. – Мне нужна целая пригоршня паутины!
– Не люблю пауков! – простонал Гербрухт.
– Невкусные, что ли? – осведомился я.
Он кивнул:
– Хрустят и горчат, господин.
Я рассмеялся и не ощутил боли. Топнул ногой и не ощутил боли. Вытянулся во весь рост и не ощутил боли, рана только тупо ныла и воняла.
– Это чудо! – Я ухмыльнулся Финану. – Боли нет!
Ирландец улыбался:
– Молюсь, чтобы так оно и оставалось, господин!
– Она прошла! – воскликнул я, выхватил Вздох Змея и с широкого размаха рубанул по корпусу корабля.
Боли не было. Я повторил удар, потом еще снова, и ни следа агонии. Я загнал клинок в ножны, отстегнул с пояса кошель и целиком вручил его Эдит.
– Твое, – сказал я.
– Господин! – Она таращилась на золото в тяжелом кошеле. – Нет, господин…
– Бери! – велел я.
– Не возьму, потому что…
– Бери!
Я улыбнулся сыну, спешащему назад от покинутой лодки:
– Нашел паутину?
– Нет. Зато нашел вот это. – Утред протянул мне распятие.
Жалкая была вещица – и крест, и жертва на нем оба были вырезаны из бука и так пострадали от погоды и времени, что тело стало гладким и белесым. Одна половинка перекладины отсутствовала, поэтому рука Христа висела в пустоте. В верхнем и нижнем концах вертикального ствола виднелись две ржавые дырки из-под гвоздей.
– Было приколочено к мачте, – сообщил сын. – И лодка не заброшена. По крайней мере, не была заброшена. В ней жили последние несколько дней.
Христианское судно на языческом берегу. Я сунул распятие сыну.
– Выходит, люди Рогнвальда захватили валлийскую рыболовную лодку?
– Под названием «Годспеллер»? – возразил сын, мотнув головой в сторону суденышка. – Это слово нацарапано у нее на носу, отец. «Годспеллер».
Это значит «проповедник», тот, кто проповедует Евангелие. Обычное имя для христианской лодки.
– Быть может, валлийцы используют то же самое слово? – предположил я.
– Возможно, – с сомнением протянул Утред.
Проповедник. Едва ли у валлийцев в ходу это слово, а это означает, что лодка саксонская. Тут мне припомнилось, что Эрдвульф украл на Сэферне рыбачью лодку.
– Твой брат? – спросил я, посмотрев на Эдит.
– Не исключено, – нерешительно согласилась она.
И чем больше я размышлял, тем сильнее укреплялся в мысли, что это так. Покинув русло Сэферна, Эрдвульф как можно скорее стал бы искать пристанища, ведь маленькое суденышко в открытом море – легкая добыча для врагов. Так почему бы не пристать на землях Хивела? Потому что Эрдвульф имеет репутацию убежденного недруга валлийцев. Высадись он на земле валлийцев, кричать бы ему таким же дурным голосом, что и Рогнвальду. А вот норманны могли принять его с распростертыми объятиями, как врага своего врага.
– Посмотри, нет ли его среди убитых, – приказал я сыну, и тот покорно засновал между тел.
Он перевернул ногой одного или двоих, но беглеца не нашел. Не было Эрдвульфа и среди погибших в поселке. А это значит, что он добрался сюда, а затем отплыл на одном из кораблей Сигтригра.
– Но лодку они бросили, – промолвил я.
– Она слишком тихоходная, господин, – напомнил Берг и был прав.
Я мрачно уставился на шаланду.
– Сигтригр, – я старался тщательно выговаривать незнакомое имя, – впервые появился здесь неделю назад?
– Да, господин.
– А потом опять ушел. Почему?
– Сначала прошел слух, господин, что Сигтригр останется здесь. Поможет нам взять еще земли.
– А затем он передумал?
– Да, господин.
– И куда же ходил его флот?
– Говорят, на север, господин, – ответил Берг неуверенно, хотя и старался помочь. – Ходили слухи, что мы все должны были отправиться на север.
Сигтригра послали подыскать место, куда войско его отца сможет безопасно удалиться, если ирландские враги слишком усилятся. Он приплыл в жалкий поселок Рогнвальда и вознамерился использовать свои войска, чтобы выкроить в здешних краях королевство побольше, но заодно решил провести разведку в северном направлении. А затем неожиданно вернулся и убедил Рогнвальда забросить Абергвайн и обещал помочь ему подыскать место получше. Некую другую землю на севере. Место получше, добыча побольше…
Сестер.
Позже мы выяснили, что валлийское слово, обозначающее проповедника, совсем не похоже на «годспеллер».
– Мы можем использовать «эвенгилит», – пояснил мне отец Анвин. – Но никак не «годспеллер». Это ваш варварский язык.
Я смотрел на лодку и думал об Эрдвульфе. А тем временем его сестра готовила примочку из меда и паутины и накладывала ее на рану, которую вскрыла.
И боли не было.

* * *

На следующий день я мог наклоняться, вертеть мечом, изгибать туловище, даже налегать на рулевое весло, и не чувствовать боли. Двигался я медленно, постоянно ожидая приступа, но все прошло.
– Это зло гнездилось в твоем теле, – повторила свое объяснение Эдит.
– Злой дух, – предположил Финан.
– А меч был заколдован, – продолжила Эдит.
– Она хорошо справилась, господин, – честно признал Финан, и девушка улыбнулась похвале.
– Но если на клинок были наложены чары, то почему он не усугубил зло, когда ты кольнула меня? – спросил я, нахмурившись.
– Я колола не тебя, господин, – пояснила она. – А злого духа.
Мы снова находились на борту «Дринес». Ситрик привел судно назад к Пасти Дракона, а Хивел выслал людей навстречу кораблю. Гербрухт поехал с ними и передал Ситрику мой приказ ждать нас еще ночь, пока мы будем на пиру у Хивела – король закатил его из припасов, захваченных на драккарах Рогнвальда. Впрочем, пир получился не слишком веселый. Воспоминание о замученных нависало над поселком так же томительно, как гарь от пожара.
Хивел был разговорчив и много расспрашивал про Этельфлэд. Верна ли ее репутация истинной христианки?
– Это зависит от того, кто в твоем понимании истинный христианин. Многие называют ее грешницей.
– Мы все грешники, – согласился король.
– Но правительница она хорошая.
Ему хотелось узнать ее намерения в отношении валлийцев.
– Если вы оставите ее в покое, то и она оставит вас, – честно ответил я.
– Потому что ненавидит данов сильнее?
– Она ненавидит язычников.
– Кроме одного, надо полагать, – сухо заметил король.
Я сделал вид, что не слышал. Хивел улыбнулся, послушал некоторое время арфиста, потом спросил вдруг:
– А Этельстан?
– Что – Этельстан, господин?
– Ты хочешь видеть его королем, а не Этельхельма.
– Это всего лишь мальчишка, – отмахнулся я.
– Но тот, которого ты счел достойным трона. Почему?
– Это добрый, крепкий парень, – объяснил я. – Он мне нравится. И еще он законнорожденный.
– Неужели?
– Священник, венчавший его родителей, находится у меня на службе.
– Какая незадача для господина Этельхельма, – с усмешкой заметил Хивел. – А как насчет отца парня – он тебе тоже нравится?
– Вполне.
– Но Уэссексом правит Этельхельм, поэтому его воля возьмет верх.
– У тебя хорошие лазутчики при западносаксонском дворе, господин, – хмыкнул я.
Хивела это рассмешило.
– Мне не нужны лазутчики. Ты забываешь про Церковь, господин Утред. Клирики без конца пишут письма. Они обмениваются друг с другом новостями, таким множеством новостей! Ну и слухами, конечно.
– Тогда тебе известно, к чему стремится Этельфлэд, – произнес я, снова повернув разговор на нее. – Ей безразличны Этельхельм и его амбиции, потому что она думает только об изгнании данов из Мерсии. А покончив с этим, станет гнать их из Нортумбрии.
– А, ей нужен Инглаланд! – воскликнул король. Мы пировали на воздухе, под усыпанным звездами небом. – Инглаланд! – повторил Хивел, смакуя на языке непривычное название и не отрывая взгляда от одного из больших костров, вокруг которых мы располагались.
Пел бард, и король недолго вслушивался в слова, а потом продолжил беседу. Говорил он тихо и печально, глядя в огонь.
– Я слышал название Инглаланд, – начал Хивел. – Но у нас есть для него другое имя: Ллогр – «потерянные земли». Некогда то была наша земля. Те горы и долины, реки и луга – все они были нашими, носили наши названия и хранили память о нашем народе. Каждый холм имеет свою историю, каждая долина – свою легенду. Римляне пришли, и римляне ушли, а имена никуда не делись. Но потом пришли вы, саксы, и названия исчезли как дым. А вместе с ними исчезли легенды, и остались только ваши имена. Саксонские. Вот послушай! – Валлиец указал на барда, который пел, подыгрывая в такт словам на маленькой арфе. – Он рассказывает о Каддвихе и о том, как тот убивал наших врагов.
– Наших врагов?
– Вас, саксов, – уточнил Хивел, потом рассмеялся. – Я просил его не петь про мертвых саксов, но, похоже, командовать поэтами не под силу даже королям.
– У нас тоже есть песни, – заметил я.
– И ваши песни рассказывают об Аглаланде, о перебитых данах. Но что будет потом, друг мой?
– Потом, господин?
– Когда вы получите Инглаланд. Когда язычников не станет. Когда Христос будет править всей Британией от юга до севера. Что потом?
Я пожал плечами:
– Сомневаюсь, что доживу до тех времен.
– Удовольствуются ли саксы своим Инглаландом? – рассуждал Хивел, а потом замотал головой. – Нет, их взгляды обратятся на эти горы, на эти долины.
– Возможно.
– Поэтому нам нужно быть сильными. Передай своей Этельфлэд, что я не стану воевать с ней. Без сомнения, кое-кто из моего народа по-прежнему будет наведываться к вам за скотом, но молодежи следует чем-то заниматься. Но скажи, что у меня есть такая же мечта, какая была у ее отца. Мечта о единой стране.
Я удивился, хотя стоило ли? Передо мной сидел умный человек, такой же умный, как Альфред, который понимал, что слабость провоцирует войну. Поэтому как Альфред мечтал об объединении всех саксонских королевств в одно сильное государство, так и Хивел мечтал о слиянии королевств валлийских. Под его властью находился юг, но север представлял собой чересполосицу мелких стран, а мелкие страны слабы.
– Поэтому, – продолжил он, – когда твоя Этельфлэд услышит про войну в наших краях, заверь, что ее это не касается. Это наше дело. Оставьте нас в покое, и мы оставим в покое вас.
– Пока не придет черед, господин, – проронил я.
– Придет черед? – Хивел снова улыбнулся. – Да, однажды мы сразимся, но сначала вам нужно создать свой Инглаланд, а нам – Кимру. И скорее всего, друг мой, мы оба умрем задолго до того, как наши «стены щитов» сойдутся.
– Кимру? – переспросил я, споткнувшись о незнакомое слово.
– То, что вы называете Уэльсом.
И вот мы покинули Кимру. Дул юго-западный ветер, волны разбивались о нос «Дринес», а пенный след широко и прихотливо разбегался за ее кормой. Мне понравился Хивел. Я мало его знал и встречал всего пару раз, но из всех королей, с которыми пересекался мой жизненный путь, он и Альфред оставили самое сильное впечатление. Хивел жив до сих пор, правит большей частью Уэльса и становится сильнее год от года. Нет сомнений, что наступит день, когда народ Кимру попробует отобрать назад легенды, которые украли у него саксы. А быть может, это мы двинемся сокрушать валлийцев. Однажды, не сейчас.
Пока мы плыли на север, чтобы спасти королевство Этельфлэд.

* * *

Я мог ошибиться. Возможно, Сигтригр ищет новое пристанище в Шотландии или на изрезанных берегах Кумбраланда, а быть может, в Гвинеде, самом северном из всех валлийских государств, но я почему-то сомневался в этом.
Мы плыли вдоль западного берега Британии, а это суровый берег: скалистый, избитый волнами, омытый приливами. Тем не менее к северу от Сэферна есть удобное местечко, полоса земли, где реки приглашают корабль пройти вглубь острова, где почва не так камениста, где пасется скот и колосится ячмень. Речь о Вирхелуме – отрезке суши между реками Мэрс и Ди. Там располагается Сестер, и именно оттуда Этельфлэд вела наступление на северян. Захват этого города и богатой области вокруг него состоялся по причине настойчивости Этельфлэд, и это достижение убедило людей доверить ей Мерсию. Но теперь, если мои подозрения оправданны, к Вирхелуму направляется орда норманнов. Новый флот несет новых воинов, сотни и сотни, и если Этельфлэд начнет свое правление с потери Сестера, если уступит этот большой кусок недавно отвоеванной земли, в народе пройдет слух, что это кара христианского Бога за назначение женщины главой над мужчинами.
Самым простым было вернуться в Глевекестр. Это путешествие могло быть весьма коротким благодаря попутному ветру, задувавшему с юго-запада два дня из трех. Но из Глевекестра до Сестера еще неделя напряженного марша. По моим прикидкам, Этельфлэд до сих пор должна быть в Глевекестре, расставляя по местам советников, писцов и священников, чтобы те управляли землями, находящимися под ее началом. Но я знал, что она уже отправила по меньшей мере пятьдесят воинов на усиление гарнизона Сестера. Именно с этими людьми предстоит сразиться Сигтригру, если тот действительно направляется к участку побережья между двумя реками.
Поэтому я взял курс на север. Впереди нас шли корабли Сигтригра. Двадцать экипажей – это уже войско по меньшей мере в пять сотен клинков. Пятьсот алчных парней в поисках земли. Сколько воинов у Этельфлэд в Сестере? Я подозвал сына на корму, к рулевому веслу, и задал ему этот вопрос.
– Когда я был там, их насчитывалось три с лишним сотни, – ответил Утред.
– Считая твоих дружинников?
– Включая тридцать восемь моих.
– После того как ты уехал, Этельфлэд забрала с собой на юг еще тридцать два человека. Сколько же осталось в гарнизоне Сестера? Двести пятьдесят?
– Быть может, чуть больше.
– Или меньше. Людям свойственно болеть. – Я смотрел на лежащий в отдалении берег и видел негостеприимные горы под громоздящимися облаками. Ветер закручивал волны, увенчивая их белыми шапками, но заодно подгонял наш корабль на север.
– Нам известно, что она недавно послала на север полсотни воинов, значит там по-прежнему должно насчитываться около трехсот клинков. И во главе их – Мереваль.
Сын кивнул:
– Хороший человек.
– Хороший человек, – согласился я.
Утред уловил в моем голосе тень неуверенности:
– Но недостаточно хороший?
– Он будет сражаться как буйвол, – объяснил я. – И он честен. Но есть ли у него хитрость дикой кошки?
Я любил Мереваля и полностью доверял ему. Даже рассматривал в качестве жениха для Стиорры. Это еще могло случиться, но сначала Меревалю предстояло защитить Сестер, и его трех сотен должно было вполне хватить для этой задачи. Стены бурга сложены из камня, ров глубок. Римляне строили хорошо. Но я исходил из того, что Сигтригру известна сила Сестера, и я опасался, что молодой викинг выкажет себя куда более изворотливым.
– Чем занималась госпожа Этельфлэд, когда ты уезжал из Сестера?
– Строила новый бург.
– Где?
– На берегу Мэрса.
Эта имело смысл. Сестер преграждал путь по Ди, южной из рек, но Мэрс оставался открытой дорогой. Поставь тут крепость, и враги не смогут использовать реку для проникновения вглубь страны.
– Выходит, Меревалю требуются люди, чтобы закончить новый бург и снабдить его гарнизоном, – размышлял я. – И еще на нем оборона Сестера. Ему не под силу справиться со всеми этими тремя сотнями воинов.
– А Осферт направился туда с семьями, – мрачно напомнил сын.
– И со Стиоррой в том числе, – добавил я, ощутив укол вины. Я безответственный отец. Мой старший сын стал чужим для меня из-за своей проклятой религии. Утред выказывал себя молодцом, но в том не было моей заслуги. Стиорра же оставалась загадкой. Я любил ее, но послал навстречу опасности.
– С семьями, – продолжил сын, – и с твоими деньгами.
Подлая сука эта судьба. Я отрядил Осферта на север, потому что Сестер казался более безопасным приютом, нежели Глевекестр. Но если мои догадки насчет норманнов верны, я отправил Осферта, мою дочь, наши семьи и все богатства прямо в лапы орде врагов. Но и это еще не все: к Сигтригру мог присоединиться Эрдвульф, а уж он-то хитер, как стая диких кошек, я это точно знал.
– Предположим, что Эрдвульф объявляется под Сестером, – рассуждал я. Сын недоуменно посмотрел на меня. – Там знают, что он предатель?
Ему стал понятен мой страх.
– Если им до сих пор ничего не известно… – медленно проговорил он.
– Гарнизон откроет ему ворота, – закончил я вместо него.
– Но там уже должны были узнать, – не сдавался Утред.
– Про Эрдвульфа знают, – согласился я. – Посланные Этельфлэд из Глевекестра подкрепления наверняка принесли весть. Но знакомы ли они со всеми его соратниками?
– О боже! – простонал сын, поразмыслив над моими словами и осознав опасность. – Господи Исусе!
– Ну да, он точно поможет, – фыркнул я.
«Дринес» врезалась в крутую волну, и палубу окатило облаком холодных брызг. Ветер весь день крепчал, валы становились все круче и яростнее. Но к ночи ветер стих, и море успокоилось. Земля скрылась из виду, потому что мы пересекали обширный залив, образующий западное побережье Уэльса. Меня страшила северная его сторона, ощетинившаяся похожими на каменные руки рифами, хватающими беспечные суда. Мы опустили парус, сели за весла и принялись сверять курс по изредка появляющимся звездам. Я стоял на руле и держал на север, но немного уклоняясь к западу. Гребли мы медленно, а по воде бежали искры странного свечения, которое появляется иногда по ночам в море. Мы называли его жемчугами Ран, считая, что этот зловещий блеск исходит от драгоценных камней, украшающих шею ревнивой богини.
– Куда мы идем? – спросил меня Финан в мерцающей темноте.
– Вирхелум.
– Север или юг?
Это был хороший вопрос, и я не знал ответа. Если воспользоваться Ди, южной рекой, мы могли дойти на веслах почти до самых ворот Сестера, но если этой же дорогой воспользовался Сигтригр, мы попросту уткнемся в его людей. Если же выберем северную реку, то оставим корабль вдалеке от Сестера и, по всей вероятности, избежим встречи с флотом норманнов, но нам потребуется куда больше времени, чтобы добраться до бурга.
– Я подозреваю, что Сигтригр вознамерился захватить Сестер, – пробормотал я.
– Если он идет в Вирхелум, то да.
– Если, – раздраженно процедил я.
Странная это вещь – предчувствие. Его нельзя пощупать, учуять или услышать, но ему следует доверять. Вот и той ночью, прислушиваясь к плеску волн и скрипу весел, я был уверен, что страхи мои не напрасны. Где-то впереди крадется флот норманнов, намеревающийся захватить принадлежащий Этельфлэд Сестер. Но каким именно образом? Тут предчувствие отказывалось помочь.
– Сигтригр захочет взять город с наскока, – высказал я предположение.
– Верно, – согласился Финан. – Промедли он, и гарнизон только усилится.
– Поэтому выберет кратчайший путь.
– То есть Ди.
– Значит, мы отправимся севернее, через Мэрс, – подытожил я. – И поутру снимем со штевня проклятый крест.
Крест на носу «Дринес» заявлял о нас как о христианском корабле и приглашал любого дана и норманна к нападению. Датский драккар мог нести на штевне гордую фигуру дракона, змея или орла. Но подобные украшения легко снимались. Раскрашенные резные головы зверей никогда не использовались близ родных берегов, потому как здешние воды считались своими и не было нужды отпугивать злых духов. Зато во вражеском море без защитных фигур не обойтись. А вот крест на носу «Дринес» был несъемным. Основанием креста служил сам штевень, поднимающийся над палубой на несколько футов, поэтому мои люди могли просто срубить эту штуковину топорами, и тогда мы перестанем привлекать к себе врагов. Я был уверен, что христианских кораблей перед нами нет, только вражеские.
Топоры сделали свое дело в серой мгле бледного рассвета. Кое-кто из христиан вздрогнул, когда большой крест с плеском упал за борт, с силой ударился о корпус и исчез за кормой. Легкое дуновение покрыло рябью поверхность моря, и мы снова подняли парус и убрали весла, предоставив ветерку нести нас на север. Далеко на востоке я заметил россыпь темных парусов и предположил, что это валлийские рыбаки. Облако чаек кружило над суденышками, которые при виде нас поспешили к земле. Сама эта земля показалась через час или около того после восхода солнца.
Вот так мы плыли. Но с какой целью? Я не знал. Я прикоснулся к висящему на шее молоту и взмолился Тору, чтобы предчувствия обманули меня, а мы вошли в Мэрс и не обнаружили ничего, кроме мира.
Но предчувствия не лгали. Впереди нас ждала беда.

* * *

Следующей ночью мы укрылись у северного валлийского побережья, бросив якорь в укромной бухте, тогда как над нами завывал ветер. Хлынул ливень. В берег ударяли молнии, и каждая вспышка освещала мрачные скалы и снег с дождем. Буря стремительно налетела и быстро прошла. Она кончилась задолго до рассвета, пронесшись внезапным гневом богов. Что сулит этот знак, я не знал и только таил опасения, но поутру ветер успокоился, тучи рассеялись, восходящее солнце заиграло на невысоких волнах. Мы выбрали якорный канат и вставили весла в уключины.
Я сел за весло. Боли не было, но через час все тело ныло от напряжения. Мы распевали песню про Беовульфа – древнюю песню, рассказывающую, как герой плыл целый день, чтобы достичь большого озера, где сразился с матерью Гренделя, великаншей-ведьмой. «Wearp ðā wunden-mæl, – ревели мы, когда лопасть погружалась в воду; – wrættum gebunden, – когда налегали на вальки; – yrre oretta, þæt hit on eorðan læg, – когда толкали корпус вперед по блестящему морю; – stið ond styl-ecg», – когда поднимали весла и отводили их назад. Куплет рассказывал, как Беовульф, сообразив, что его меч не способен пронзить толстую шкуру чудовища, отбросил клинок, украшенный похожими на дым разводами, идущими по стали, прямо как у Вздоха Змея, и, сцепившись с ведьмой, повалил ее на землю. Он принимал удары и бил в ответ и наконец выхватил один из ее собственных мечей, жестокий клинок из времен, когда по земле ходили великаны. Меч такой тяжелый, что только герой мог совладать с ним. И Беовульф рубанул каргу по шее, и предсмертный ее вопль отразился эхом от крыши мира. То была славная легенда, поведанная мне Элдвульфом-кузнецом в далеком детстве. Только кузнец читал мне ее на старый лад, не так, как горланили мои люди, пока «Дринес» рассекала утреннее море. У них победу Беовульфу даровал «Hālig God», но у Элдвульфа это Тор, а не «святой Бог» дал герою силу одолеть подлую тварь.
И я молил Тора дать мне силу и поэтому налегал на весло. Мужчине требуется сила, чтобы махать мечом, держать щит, колоть врага. Я шел в битву, но был слаб. Так слаб, что после часа гребли вынужден был передать весло Эдрику и перейти к сыну на рулевую площадку на корме. Руки мои ныли, однако боли в боку не ощущалось.
Мы гребли весь день и, когда солнце опустилось за кормой в море, достигли обширных илистых отмелей у берегов Вирхелума. Место, где соединяются реки, земля и море, где приливы омывают ребристые пески и где птицы покрывают поверхность подобно выпавшему снегу. К югу от нас находилось устье Ди, реки более широкой, чем Мэрс, и мне подумалось, не совершаю ли я ошибки и не стоит ли нам свернуть в Ди, чтобы привести корабль прямиком в Сестер. Но мы двинулись меж узких берегов Мэрса. Я боялся, что Сигтригр, если он действительно пришел, уже воспользовался руслом Ди, чтобы высадить свою армию и взять Сестер. Я прикоснулся к молоту на шее и помолился.
Ил уступил место траве и камышу, затем лугам и пустошам, низкорослым лесам и пологим холмам, покрытым ярким желтым ковром ракитника. Южнее нас, в Вирхелуме, появлялся то там, то здесь столб дыма, выдавая расположенную среди лесов усадьбу или ферму, но темные грибы пожарищ нигде не пятнали вечернее небо. Местность выглядела мирной. Коровы паслись на лугах, овцы бродили по склонам. Я искал глазами новый бург Этельфлэд, но пока не замечал никаких его признаков. Раз она строила его для защиты реки, значит он должен находиться близко от берега. И поскольку она не дура, бург должен лежать на южном берегу, чтобы в крепость легко можно было попасть из Сестера. Но тени на реке становились длиннее, а ни стен, ни частокола я не замечал.
«Дринес» плыла дальше. Веслами мы пользовались только для того, чтобы удерживать судно прямо по курсу, предоставляя сильному приливному течению нести нас. Шли медленно, потому что река изобиловала коварными мелями. Справа и слева виднелись илистые банки, но вихри водоворотов намекали на основное русло, поэтому мы потихоньку продвигались вперед. Какой-то мальчишка копался в грязи на северном берегу и отвлекся от своего занятия, чтобы помахать нам. Я помахал в ответ, гадая, дан он или норманн. Едва ли парнишка из саксов. Эта земля многие годы находилась во власти северян, но захват нами Сестера подразумевал, что скоро окрестности города перейдут к нам и нужно будет населять их саксами.
– Вон там! – воскликнул Финан.
Я оторвал взгляд от мальчишки, посмотрел вверх по течению реки: над прибрежными кустами вздымался густой лес мачт. Поначалу я принял их за деревья, но потом обратил внимание, какие они прямые и голые – ровные линии на фоне сумеречного неба. А прилив продолжал нас нести, и я не осмеливался повернуть из страха сесть на невидимую мель. Повернуть было бы разумно, потому как эти мачты говорили, что Сигтригр вошел сюда, в Мэрс, и теперь его корабли в Вирхелуме, не под Сестером, и что нас поджидает армия викингов. Но прилив был как судьба. Он влек нас за собой. Чуть далее за мачтами курился дымок – не густая черная завеса пожара, но легкая дымка походных костров, озаряющих полумрак под невысокими деревьями. И я понял, что нашел новый бург Этельфлэд.
Вот так в первый, но далеко не в последний раз в своей жизни я прибыл в Брунанбург.
Миновав плавную излучину, мы увидели корабли норманнов. По большей части их вытащили на сушу, но какие-то оставались на плаву, приткнувшись носом к илистому берегу. Я принялся считать.
– Двадцать шесть, – буркнул Финан.
У некоторых из стоящих на земле кораблей сняли мачты – доказательство того, что Сигтригр собирается задержаться здесь надолго. Вот-вот должен был начаться отлив. Река выглядела довольно широкой, но нас повсюду окружали отмели.
– Что будем делать? – осведомился сын.
– Сказал бы, если бы знал, – проворчал я.
Потом налег на рулевое весло, подводя судно ближе к флоту Сигтригра. Солнце почти зашло, от косых лучей на землю ложились длинные густые тени.
– Ублюдков тут хватает, – негромко заметил Финан.
Он смотрел на берег. Я тоже поглядывал, но в основном наблюдал за рекой, стараясь не посадить «Дринес» на мель. Дружинники, забыв про весла, таращились на юг. Я крикнул им, чтобы гребли, и, когда судно стало неспешно набирать ход, передал сыну руль и стал изучать новый бург Этельфлэд. До сих пор ее крепости состояли из земляного вала на возвышенности или на участке у реки. Здешнее укрепление представляло собой не более чем курган высотой с человеческий рост и окружностью шагов в двести. Для деревянной стены требуются сотни крепких бревен дуба или вяза, а поблизости от свеженасыпанного земляного вала не наблюдалось больших деревьев, способных обеспечить строительство подходящим материалом.
– Ей придется доставлять сюда бревна, – пробормотал я.
– Если она когда-нибудь закончить его строить, – бросил Финан.
Как я догадывался, бург представлял собой квадрат, но определенно с палубы «Дринес» сказать было трудно. Главный дом был невелик, его свежие бревна белели в свете закатного солнца. Я предположил, что это здание Этельфлэд отвела под жилье строителям и как только бург будет закончен – возведет дом побольше. Потом заметил на крыше дома крест и едва не рассмеялся в голос.
– Да это же не дом, а церковь!
– Ей хочется привлечь Бога на свою сторону, – одобрил Финан.
– Лучше бы сначала частокол возвела, – проворчал я.
Корабли вытащили на сушу, и они теперь покрыли значительное пространство берега, но мне показалось, что я разглядел неровные стенки недавно прорытого канала, через который явно предполагалось отвести воды Мэрса в окружающий новую крепость ров. Но теперь бург находился в руках норманнов.
– Господи! – выдохнул Финан. – Да этих ублюдков тут сотни!
Из церкви валили поглазеть люди. Как ирландец сказал, их были сотни. Другие сидели вокруг костров. Присутствовали также женщины и дети, которые спускались к урезу воды и смотрели на нас.
– Продолжать грести! – скомандовал я своим, принимая у сына рулевое весло.
Сигтригр захватил недостроенный бург, это не вызывало сомнений, но присутствие здесь столь значительного количества людей говорило, что Сестер еще не осажден. Сигтригр просто не успел этого сделать, но я знал, что он нанесет удар так быстро, как только сможет. Более рискованно было бы вводить корабли с войском в Ди и пытаться напасть на Сестер с ходу, ведь, оказавшись внутри римских стен, норманн становился неуязвим. Так я поступил бы на его месте, но Сигтригр оказался мудрее. Он овладел меньшей крепостью, и теперь его люди спешно возводили частокол из деревьев, которые ухитрились найти, и зарослей кустарника, углубляли ров. И едва бург будет закончен, опоясан валом, а также бревнами и колючими кустами, Сигтригр окажется внутри Брунанбурга почти в такой же безопасности, как если бы сидел в Сестере.
Человек вскарабкался на одно из вытащенных судов – они все были сцеплены между собой, как для обороны, – потом спрыгнул в причаленный драккар, все это время приближаясь к нам.
– Вы кто? – крикнул он.
– Продолжайте грести! – С каждой минутой темнело, и я боялся сесть на мель, но и остановиться тоже не решался.
– Кто вы? – повторил незнакомец.
– Сигульф Харальдсон! – выкрикнул я придуманное имя.
– Что вы тут делаете?
– А кто спрашивает? – ответил я по-датски, медленно выговаривая слова.
– Сигтригр Олафсон!
– Передай ему, что мы живем тут! – Мне подумалось, не может ли это быть сам Сигтригр, но решил, что едва ли. Скорее всего, это один из его дружинников.
– Вы даны? – проорал мужчина, но я не ответил на этот вопрос. – Мой господин приглашает вас на берег!
– Скажи ему, что мы торопимся попасть домой до темноты!
– Что вам известно про саксов в городе?
– Ничего! Мы не замечаем их, они не замечают нас!
Мы миновали корабль, с которого окликал нас норманн, и тот проворно перескочил на соседний.
– Приставайте к берегу! – крикнул он.
– Завтра!
– Где вы живете?
– Выше по течению, – ответил я. – В часе пути.
Я рыкнул на своих, побуждая грести бодрее, и Тор не оставил нас, потому как «Дринес» не вышла из фарватера, хотя пару раз весла утыкались в ил, а корпус дважды царапал отмель, но возвращался на глубокую воду. Человек Сигтригра продолжал осыпать нас вопросами в сгущающейся тьме, но мы ушли. Мы стали кораблем-тенью в сумраке, призрачным судном, растворившимся в ночи.
– Дай бог, чтобы они не узнали твоего голоса, – пробормотал Финан.
– На берегу меня слышать не могли, – возразил я, надеясь, что прав. Я выкрикивал ответы не во всю силу, полагая, что они долетят только до того человека на причаленном корабле. – Да и кто мог его узнать?
– Мой брат, например, – вставила Эдит.
– Ты его видела?
Она покачала головой. Я обернулся и взглянул за корму, но новый бург уже превратился в тень среди теней – тень, мерцающую огоньками, – а мачты кораблей Сигтригра казались лишь темными черточками на фоне закатного неба. Начинался отлив, и «Дринес», как привидение, кралась вверх по почти неподвижной реке. Я не знал, как далеко Брунанбург находится от Сестера, но предполагал, что до него несколько миль. Десять? Двадцать? У меня не было ни малейшего представления, да и никто из моих людей не посещал новый бург Этельфлэд, поэтому не мог сказать. Мне доводилось прежде заходить в Мэрс, я плавал вдоль его берегов до Сестера, но в сгущающейся тьме не мог узнать никакого ориентира. Я смотрел за корму, видел, как дымы костров в Брунанбурге все удаляются. Вглядывался, пока западный горизонт не слился в огненную кромку умирающего солнца и небо над нами не превратилось в черное покрывало, утыканное звездами. Погони я не опасался. Было слишком темно, чтобы какой-нибудь драккар осмелился последовать за нами, а конный или пеший переломает ноги, пробираясь по незнакомой местности.
– Что предпримем? – поинтересовался Финан.
– Пойдем в Сестер, – ответил я.
И спасем трон Этельфлэд.

* * *

В небе были лишь проблески луны, которую часто затягивало облаками, но их хватало, чтобы видеть реку. Мы молча гребли, пока корпус не уткнулся в отмель. «Дринес» вздрогнула и остановилась. Южный берег находился всего шагах в двадцати, и первый из моих воинов уже спрыгнул за борт и зашагал по воде.
– Оружие и кольчуги, – распорядился я.
– Что с кораблем? – уточнил Финан.
– Бросаем, – приказал я.
Люди Сигтригра наверняка обнаружат его. С утренним приливом «Дринес» снимется с мели и постепенно поплывет вниз по течению. Но времени жечь судно не было, а если пришвартовать его, оно выдаст место, где мы сошли на берег. Лучше предоставить ему дрейфовать куда заблагорассудится. Wyrd bið ful āræd.
Итак, мы сошли с корабля – сорок семь мужчин и одна женщина. Надели кольчуги, взяли щиты и оружие. Мы облачились для войны, и война приближалась. Сестер до сих пор в руках саксов, раз такие силы скопились в Брунанбурге, но Сигтригр наверняка скоро двинется к этой крепости.
– А вдруг он просто пожелает осесть в Брунанбурге? – предположил Финан.
– И оставит нас в Сестере?
– А если он достроит в Брунанбурге частокол? Если превратит себя в досадную помеху? Вдруг он собирается стребовать с нас плату за свой уход?
– Тогда он дурак, потому что мы не заплатим.
– Но только дурак полезет на каменные стены Сестера.
– Мы-то полезли, – заметил я, и Финан захихикал. Я покачал головой. – Ему ни к чему цепляться за Брунанбург. Отец послал его захватить землю, и он попробует. Кроме того, Сигтригр молод. Ему надо думать о репутации. И еще Берг упомянул, что он упрям.
Я побеседовал с Бергом. Это был один из людей Рогнвальда, потому Сигтригра особо не знал, но даже короткое знакомство его впечатлило.
– Он высокий, господин, – доложил мне парень. – Золотоволосый, как твой сын, с лицом как у орла. Постоянно смеется и шумит. Люди его любят.
– А ты?
Берг помолчал, потом с прямотой юности выпалил:
– Он как бог, спустившийся на землю, господин!
Я усмехнулся:
– Бог, значит?
– Как бог, господин, – пробормотал мальчишка, пожалев о своих словах почти в ту же самую секунду, когда произнес их.
Однако сошедшему на землю богу еще требовалось стяжать славу, а есть ли лучший способ, чем вернуть северянам Сестер? Вот почему мы спешили туда. И в итоге все оказалось проще, чем я думал. Мы шли вдоль реки до тех пор, пока не пересеклись с идущей по касательной римской дорогой, и дальше последовали по ней на юг. Она вела через римское кладбище, которое саксы и норманны не трогали, потому как оно полно духов. Мы шли через погост молча, и я видел, как христиане крестятся, сам же касался молота-амулета. Была ночь, время, когда мертвые ходят, и, пока мы не миновали эту мрачную обитель покойников, единственным шумом был топот наших ног по камням дороги.
А впереди был Сестер.
До города мы добрались перед самым рассветом. Небо на востоке уже пронзил серый кинжал – намек на свет, не более того. Запели первые птицы. Белесые стены бурга были объяты ночной тьмой, северные ворота скрывались во мгле. Если над ними и висел флаг, я его не разглядел. Где-то за стенами горел огонь, но людей на парапете не наблюдалось. Я взял только Финана и сына, и втроем мы подошли к воротам. Я знал, что за нами наблюдают.
– Ты открыл их прошлый раз, – бросил Финан Утреду. – Мог бы постараться еще разок.
– Тогда у меня была лошадь, – парировал сын.
В тот раз он встал на седло и перепрыгнул через ворота, и мы захватили у данов бург. Я надеялся, что крепость остается в наших руках.
– Кто такие? – окликнули нас со стены.
– Друзья, – отозвался я. – Мереваль по-прежнему начальник?
– Так и есть, – раздался негостеприимный ответ.
– Позовите его.
– Он спит.
– Я сказал, позовите! – приказным тоном заявил я.
– Ты кто такой? – снова спросил караульный.
– Человек, который желает поговорить с Меревалем. Живо!
До меня донесся разговор стражника с товарищами, потом наступила тишина. Мы ждали, а серая кромка рассвета на востоке расширилась до бледно-серебристого лезвия меча. Запели петухи, где-то в городе завыла собака. Наконец на крепостной стене замаячили тени.
– Я Мереваль! – раздался знакомый голос. – Кто ты?
– Утред.
Последовала заминка.
– Кто? – переспросил Мереваль.
– Утред! – крикнул я. – Утред Беббанбургский!
– Господин? – В его голосе по-прежнему звучало недоверие.
– Осферт добрался до вас?
– Да. И твоя дочь.
– А Этельфлэд?
– Господин Утред?! – Он до сих пор отказывался поверить.
– Мереваль, открывай проклятые ворота! Я есть хочу!
Створки распахнулись, и мы вошли внутрь. Арку освещали факелы, и я увидел облегчение на лице Мереваля, узнавшего меня. За его спиной стояло около дюжины воинов, все с копьями или мечами наголо.
– Господин! – Мереваль устремился мне навстречу. – Ты поправился, господин!
– Поправился, – подтвердил я.
Меня порадовала встреча с Меревалем. Он надежный воин и хороший друг. Его бесхитростное круглое лицо сияло от радости. Будучи человеком Этельреда, Мереваль неизменно защищал Этельфлэд, за что и страдал.
– Этельфлэд здесь? – осведомился я.
Он покачал головой:
– Сказала, что приведет с собой подкрепление, но уже с неделю от нее не было вестей.
Я глянул на его сопровождающих, которые с улыбкой облегчения вкладывали мечи в ножны.
– И сколько у тебя человек?
– Двести девяносто два годных к бою.
– Это число включает полусотню, присланную Этельфлэд?
– Да, господин.
– Значит, принц Этельстан здесь?
– Здесь, господин.
Я обернулся и увидел, как тяжелые створки закрываются и толстый запорный брус падает на скобы.
– Вам известно, что в Брунанбурге находится пять сотен норманнов?
– Мне сказали, что шесть, – мрачно ответил Мереваль.
– Кто сказал?
– Пятеро саксов прибыли вчера. Мерсийцы. Они наблюдали за высадкой норманнов и сбежали сюда.
– Пятеро мерсийцев? – переспросил я, но не дал ему времени ответить. – Скажи, у тебя имелись люди в Брунанбурге?
Меревал мотнул головой:
– Госпожа Этельфлэд велела оставить крепость до своего возвращения. Она понимает, что нам не под силу одновременно оборонять Сестер и новый бург. Когда госпожа вернется, работы там продолжатся.
– Пятеро мерсийцев? – переспросил я. – Они сказали, кто такие?
– А, я их знаю, – уверенно ответил Мереваль. – Это были люди господина Этельреда.
– Поэтому теперь служат госпоже Этельфлэд? – осведомился я. Мереваль кивнул. – И с какой целью она послала их?
– Присмотреть за Брунанбругом.
– Присмотреть?
– В Вирхелуме обитают даны, – пояснил Мереваль. – Их не так много, и они утверждают, что христиане. – Он пожал плечами, давая понять, что относится к этим утверждениям с сомнением. – Заняты по большей части выпасом овец, и мы не трогаем их, если они не трогают нас. Но полагаю, ей пришла в голову мысль, что даны способны причинить определенный вред.
– Значит, эти пятеро прибыли по приказу Этельфлэд, – повторил я. – Проехали мимо твоих южных ворот и даже не заглянули к тебе? Отправились прямиком в Брунанбург? – Я ожидал подтверждения, но Мереваль промолчал. – Пятеро прискакали сюда, чтобы убедиться, не причинили ли овцеводы вреда земляному валу? – (Сакс по-прежнему молчал.) – Ты ведь наверняка высылал своих присмотреть за новым бургом?
– Конечно.
– Выходит, Этельфлэд тебе не доверяет? Отправляет пятерых выполнять работу, которую, как ей известно, уже делаешь ты?
Бедняга Мереваль нахмурился, встревоженный моими вопросами.
– Я знаю этих людей, господин, – сказал он, хотя и не очень уверенно.
– Хорошо знаешь?
– Мы вместе служили господину Этельреду, но я знаю их не слишком хорошо.
– И эти пятеро служили Эрдвульфу? – закинул я удочку.
– Мы все ему служили. Как начальнику личной дружины Этельреда.
– Но эти пятеро были близки к нему, – бесстрастно заявил я, и Мереваль неохотно кивнул. – А Эрдвульф, вполне вероятно, вместе с Сигтригром.
– Сигтригр, господин?
– Человек, который привел пять или шесть сотен норманнов в Брунанбург.
– Эдвульф с… – начал он, но умолк и обернулся, воззрившись на главную улицу Сестера, будто ожидая увидеть на ней вторгшихся викингов.
– Эрдвульф, вероятно, с Сигтригром, – повторил я. – А Эрдвульф – предатель и изгнанник. И весьма возможно, сейчас направляется сюда. И придет он не один.
– Боже правый! – воскликнул Мереваль и перекрестился.
– Да, скажи спасибо своему Богу, – посоветовал я, потому что кровопролитие должно было вот-вот начаться и мы прибыли вовремя.

Глава одиннадцатая

Сигтригр пришел в полдень.
Мы знали, что он придет.
Знали, куда он ударит.
Мы уступали числом, но располагали высокими каменными стенами Сестера, а те стоили доброй тысячи человек. Сигтригр тоже это понимал, но, как все северяне, не питал любви к осадам. У него не было времени сбивать лестницы, не было инструментов, чтобы сделать подкоп под наши укрепления. Ему оставалось полагаться на отвагу своих воинов и на трюк, с помощью которого он собирался нас одурачить.
Вот только теперь мы знали про этот трюк.
Добро пожаловать в Сестер.

* * *

Солнце встало, но в главном доме, мрачном римском здании в самой середине Сестера, было темно. В главном очаге тлел огонь, дым клубами стелился под крышей, пока ему не удавалось найти дыру, прорубленную в черепичной кровле. По краям зала спасли люди, их храп громко раздавался в пустом пространстве. Тут стояли столы и скамьи, и кое-кто разлегся прямо на столешницах. Две служанки пекли на камнях очага овсяные лепешки, а третья таскала поленья для огня.
Во дворе были сложены громадные кучи древесины. Она предназначалась не на топливо и состояла из грубо ошкуренных дубовых и вязовых бревен. Я остановился взглянуть.
– Для частокола в Брунанбурге? – спросил я у Мереваля.
Тот кивнул.
– В Вирхелуме не осталось высокого леса, – пояснил он. – Приходится рубить деревья тут.
– Доставлять повозками собираетесь?
– Скорее всего, кораблем.
Бревна были здоровенные, каждое толщиной с хорошего толстяка и в два человеческих роста в высоту. По окружности земляного вала в Брунанбурге будет вырыта канава, куда поместят стволы, воткнув их верхней частью в грунт. Так древесина сохраняется дольше. Бревна поменьше пойдут на сооружение боевых площадок и ступеней. Мереваль обвел кучи хмурым взором:
– Она хочет, чтобы все было готово до Рождественского поста.
– Работы вам хватит!
Когда мы вошли в зал, люди зашевелились. Становилось светлее, пели петухи – самое время начинать новый день. Несколько минут спустя прибыл Осферт, зевая и почесываясь, и замер как вкопанный, глядя на меня.
– Господин!
– Добрался без приключений?
– Да, господин.
– А моя дочь?
– Все в порядке, господин. – Он оглядел меня с головы до ног. – Ты не корчишься!
– Боль прошла.
– Слава богу! – воскликнул Осферт, потом обнял меня. – Финан! Ситрик! Утред!
Его радость оказаться в родной дружине не знала предела, пока он не заметил Эдит. Глаза его расширились и вопросительно уставились на меня.
– С госпожой Эдит следует обращаться почтительно, – предупредил я.
– Разумеется, господин! – Осферта обидело предположение, что он мог бы обращаться непочтительно с женщиной. Тут Финан ему подмигнул, указал глазами на нее, потом на меня. – Разумеется, господин, – повторил Осферт, на этот раз более сдержанно.
– А Этельстан? – поинтересовался я.
– О, тоже здесь, господин.
Пламя разгорелось снова, я собрал своих людей, отвел в темный угол зала и укрылся там. Мереваль тем временем вызвал пятерых саксов, прибывших накануне. Те вошли улыбаясь. Народ пробуждался, отправлялся на поиски провизии и эля, и в доме собралась толпа. Большинство появлялось без оружия, но те пятеро были с мечами у пояса.
– Садитесь! – пригласил их Мереваль, махнув в сторону стола. – Вот эль, скоро принесут еду.
– Это люди моего брата, – прошептала мне на ухо Эдит.
– Ты только что обрекла их на смерть, – буркнул я в ответ.
– Знаю, – немного замявшись, призналась она.
– Как их зовут?
Женщина назвала имена, и я стал наблюдать за саксами. Все нервничали, хотя только один из пятерки не пытался скрыть этого. Этот был самый младший, почти мальчишка, он выглядел испуганным. Остальные говорили слишком громко и подшучивали друг над другом, один шлепнул по заднице служанку, подавшую им эль. Но я видел, что, вопреки напускной беспечности, взгляд у них настороженный. Старший, по имени Ханульф Эральсон, обвел глазами зал и посмотрел в темный угол, где мы наполовину скрывались среди теней и столов. И вероятно, решил, что мы еще спим.
– Мереваль, ожидаешь боя сегодня? – осведомился он.
– Думаю, скоро начнется.
– Дай бог, – искренне обрадовался Ханульф. – Потому как врагу никогда не проникнуть за эти стены.
– Господину Утреду удалось, – возразил Мереваль.
– Господину Утреду всегда везло как дьяволу, – кисло заметил Ханульф. – А дьявол своих не бросает. Есть новости о нем?
– О дьяволе?
– Об Утреде.
Я наставил Мереваля, что отвечать, если такой вопрос будет задан.
– Ходит молва, что господин Утред при смерти, – запечалился Мереваль, перекрестившись.
– Одним язычником меньше, – презрительно откликнулся Ханульф, потом помолчал, пока на стол ставили сыр и хлеб. Он потискал девчонку, которая принесла еду, и сказал ей что-то, отчего она залилась румянцем и убежала. Его товарищи захохотали, хотя у младшего вид стал еще более напуганный.
– Дьявол своих не бросает, да? – хмыкнул Финан.
– Поглядим, не оставит ли он своей заботой эту пятерку, – проворчал я.
Потом повернулся, так как в зал вошел Этельстан в сопровождении троих мальчиков и двух девочек, все не старше лет одиннадцати-двенадцати. Ребята смеялись и гонялись друг за дружкой, затем Этельстан заметил двух гончих у очага, плюхнулся на пол рядом с ними и стал гладить длинные спины и серые морды. Остальные дети последовали его примеру. Его неоспоримый статус вожака в этой маленькой шайке был очевиден. Он обладал даром вести за собой, и я не сомневался, что он не покинет его и во взрослые годы. Я наблюдал, как Этельстан стащил с камней очага две поджарившиеся овсяные лепешки и разделил их между собой, собаками и девочками.
– Значит, мы поможем тебе на стенах сегодня? – поинтересовался Ханульф.
– Ничего иного мы от вас и не ожидаем, – подтвердил Мереваль.
– Где они нападут?
– Хотел бы я знать.
– Быть может, на ворота? – предположил Ханульф.
– Скорее всего.
Беседа вызвала интерес. Большинство воинов Мереваля знали о моем присутствии в доме и получили строгий приказ молчать об этом. Многие попросту верили в то, что Ханульф искренне хочет помочь на стенах. У них создалось впечатление, что он и его спутники – всего лишь пятеро мерсийцев, волей судьбы прибывших на подмогу защитникам бурга.
– Как насчет сухопутных ворот? – поинтересовался Ханульф.
– Сухопутных?
– Тех, через которые мы вчера вошли.
– А, северных!
– Мы предпочли бы сражаться там. Если ты не против.
Так я выяснил, что Сигтригр пожалует не со стороны моря. Что ж, иного я и не ожидал. Чтобы зайти с моря, ему пришлось бы спуститься с флотом по Мэрсу, повернуть на юг, потом грести вверх по течению Ди. Таким образом путь до южных ворот занял бы у него целый день. Вместо этого норманн предпочел идти по суше, а ближайшими к Брунанбургу воротами были северные, те самые, через которые недавно попали в город мы.
– А можно и мне сражаться у северных ворот? – спросил у Мереваля Этельстан.
– Ты, принц, будешь находиться подальше от всяких схваток! – отрезал Мереваль.
– Дозволь парнишке пойти с нами! – жизнерадостно предложил Ханульф.
– Ты будешь сидеть в церкви, – наказал Мереваль Этельстану. – И молиться за наш успех.
Солнце поднималось, и в зале становилось светлее.
– Пора, – шепнул я Финану. – Хватайте ублюдков!
Я вытащил Вздох Змея, но еще не доверял вполне своим силам, поэтому предоставил Финану и сыну повести к столу дюжину воинов. Мы с Эдит шли следом.
Ханульф почуял опасность. Да и трудно было не почуять, поскольку все до единого в зале вдруг замолчали, словно языки проглотили. Сакс извернулся на скамье, обнаружил надвигающиеся на него клинки. И Эдит. Он удивленно уставился на нее, потом привстал, но зацепился за лавку, пытаясь обнажить меч.
– Ты и в самом деле хочешь сразиться с нами? – поинтересовался я.
С десяток воинов Финана тоже вытащили мечи. Большинство до сих пор не понимало толком, что происходит, но подчинилось приказу командира, и таким образом Ханульф оказался в кольце. Этельстан вскочил и изумленно уставился на меня.
Ханульф наконец поднялся, пинком повалив лавку, и глянул на дверь. Добраться до нее шансов не было. На один удар сердца мне показалось, что он намерен напасть на нас и умереть в пылу безнадежной битвы один против всех, но потом мерсиец уронил меч. Тот со звоном упал на пол. Ханульф не сказал ни слова.
– Вы все, бросайте оружие, – приказал я. – А ты, – я ткнул в Этельстана, – иди сюда.
Осталось лишь допросить пленников, и ответы не заставили себя долго ждать. Надеялись ли они правдой купить себе жизнь? Парни признались, что являются дружинниками Эрдвульфа, что бежали вместе с ним из Глевекестра и плыли на запад на «Годспеллере» до тех пор, пока не встретили флот Сигтригра. А сейчас пришли в Сестер, чтобы открыть норманнам северные ворота.
– И это должно было случиться сегодня? – задал я вопрос.
– Да, господин.
– Какой знак вы ждете от него?
– Знак?
– Подсказывающий, что пора открывать ворота.
– Сигтригр приспустит свой стяг, господин.
– И тогда вы должны перебить всех, кто встанет у вас на пути, и отпереть врагу ворота? – уточнил я.
Ханульф ничего не ответил, но младший, мальчишка, заблеял жалобно:
– Господин!
– Цыц! – рявкнул я.
– Мой сын не… – попробовал один из мерсийцев, но смолк, когда я глянул на него. Парнишка зарыдал. Ему было едва ли больше четырнадцати, насилу пятнадцать, и он знал, какая жестокая судьба его ждет. Я был не в настроении прощать. Эти пятеро не заслуживали пощады. Исполни Ханульф задуманное, Сигтригр ворвался бы в Сестер и почти всех людей, и моих, и Мереваля, ждала бы лютая смерть.
– Принц Этельстан! – позвал я. – Подойди сюда!
Мальчишка пересек зал и встал напротив меня.
– Господин?
– Принц, эти люди были в числе тех, кого послали пленить тебя в Аленкастре, – сказал я ему. – Они собирались сдать врагу Сестер. Тебе предстоит определить им меру наказания. Осферт, принеси своему племяннику кресло.
Осферт притащил первое попавшееся ему.
– Не это, – возразил я и указал на самое большое в зале, видимо то, на котором восседала Этельфлэд во время пребывания в бурге. У него имелись подлокотники и высокая спинка, и оно очень напоминало трон, поэтому я усадил Этельстана в него.
– Однажды, – обратился я к нему, – ты можешь стать государем этого королевства, и тебе нужно учиться ремеслу короля, как ты учишься ремеслу воина. Так вот сейчас тебе выпал случай явить правосудие.
Этельстан уставился на меня. Совсем еще ребенок.
– Правосудие? – нервно произнес он.
– Правосудие, – повторил я, глядя на пятерых мерсийцев. – Тебе предстоит жаловать за подвиги золотом или серебром и наказывать за преступления. Вот и яви правосудие.
Мальчик нахмурился, глядя на меня, словно решая, всерьез я говорю или нет.
– Они ждут, – резко напомнил я. – Мы все ждем!
Этельстан посмотрел на пятерых. У него перехватило дыхание.
– Вы христиане? – спросил он наконец.
– Громче, – потребовал я.
– Вы христиане? – На этот раз голос его не дрогнул.
Ханульф покосился на меня, как бы прося избавить от этой глупой забавы.
– Отвечай принцу! – велел я ему.
– Мы христиане, – с вызовом заявил он.
– И тем не менее согласились помочь язычникам овладеть этим городом? – уточнил Этельстан.
– Мы исполняли приказ своего господина, – ответил Ханульф.
– Ваш господин – изгнанник, – заявил Этельстан, и возразить на это Ханульфу было нечего.
– Твой приговор, принц? – потребовал я.
Этельстан нервно облизнул губы.
– Они должны умереть, – выдавил он.
– Громче!
– Они должны умереть!
– Еще громче! – приказал я. – Обращайся к ним, не ко мне. Смотри им в глаза и огласи свой приговор.
Пальцы мальчика впились в подлокотники так, что побелели костяшки.
– Вы должны умереть, – объявил он пятерым. – Потому что вы предали вашу страну и вашего Бога.
– Мы… – начал было Ханульф.
– Тихо! – прикрикнул я и посмотрел на Этельстана. – Быстро или медленно, принц? И каким способом?
– Способом?
– Принц, мы можем повесить их медленно, – пояснил я. – А можем повесить быстро. Или предать мечу.
Мальчик закусил губу, затем снова повернулся к пятерым мерсийцам.
– Вы умрете от меча, – твердо сообщил он.
Четверо старших потянулись за оружием, но опоздали. Всех пятерых схватили и вытащили на улицу, на серый свет утра. Там люди Мереваля сняли с них доспехи и одежду, оставив только грязные рубахи, доходившие до колен.
– Приведите нам священника! – взмолился Ханульф. – Ну хотя бы священника!
Священник Мереваля, по имени Виссиан, взялся читать над приговоренными молитву.
– Не слишком долго, отче, – предупредил я его. – Нас еще дела ждут!
Этельстан наблюдал за мерсийцами, которых поставили на колени.
– Я сделал правильный выбор, господин? – тихо спросил он у меня.
– Когда ты начинал упражняться с мечом, то чему научился прежде всего?
– Отбивать.
– Отбивать, – согласился я. – А чему еще?
– Отбивать, делать замах и выпад.
– Ты начинал с этих простых вещей, – напомнил я. – То же самое и с правосудием. Это решение было простым, поэтому я и предоставил тебе его сделать.
– Простым? – Он нахмурился, глядя на меня. – Отнять жизнь у человека? Отнять жизнь у пятерых?
– Они предатели и находятся вне закона. Какое бы решение ты ни принял, их все равно ждала смерть. – Я смотрел, как священник касается лбов приговоренных. – Отец Виссиан, дьявол не ждет, пока ты тут растрачиваешь время! Поторопись!
– Ты всегда говорил, что одного надо оставлять в живых, – вполголоса сказал Этельстан.
– Разве?
– Говорил, – заявил он, потом уверенно подошел к стоящим на коленях мерсийцам и указал на младшего. – Как тебя зовут?
– Кенгар, господин, – ответил юнец.
– Подойди, – велел Этельстан, а когда Кенгар замешкался, потянул его за плечо. – Подойди, я сказал.
Он подвел Кенгара ко мне.
– На колени! – приказал принц. – Господин Утред, могу я позаимствовать у тебя меч?
Я передал ему Вздох Змея, и маленькие ладони обхватили рукоять.
– Клянись мне в верности, – потребовал он от Кенгара.
– Ты объевшийся мухоморов болван, господин принц, – язвительно провозгласил я.
– Клянись! – велел Этельстан Кенгару, и тот положил ладони поверх рук Этельстана и принес присягу. Произнося слова, он глядел на Этельстана, и я видел бегущие по его лицу слезы.
– Мозги у тебя как у головастика, – клеймил я Этельстана.
– Финан! – воскликнул тот, делая вид, что не замечает меня.
– Господин принц?
– Верни Кенгару его одежду и оружие.
Ирландец посмотрел на меня. Я пожал плечами:
– Делай, что велит тебе этот воробьиный умишко.
Остальных четверых мы убили. Произошло все достаточно быстро. Этельстана я заставил смотреть. Меня подмывало поручить ему лично казнить Ханульфа, но я спешил и не хотел тратить время, наблюдая, как мальчик пытается зарубить взрослого мужчину. Поэтому Ханульфа прикончил мой сын, оросив римскую улицу еще одним фонтаном крови. Этельстан, побледнев, наблюдал за казнью, а Кенгар продолжал плакать, видимо, потому, что был вынужден присутствовать при гибели отца. Я отвел юнца в сторону и припугнул:
– Если ты нарушишь данную принцу клятву, я тебя уничтожу. Спущу куниц грызть твои яйца, отрежу твой отросток кусочек за кусочком, ослеплю, вырву язык, сдеру кожу, переломаю лодыжки и запястья. И после этого оставлю жить. Понял меня, сопляк?
Слишком напуганный, чтобы отвечать, тот просто кивнул.
– Тогда перестань хныкать, – велел я. – И за работу, у нас много дел.
Дел у нас было действительно много.

* * *

Я не видел, как умер мой отец, хотя находился поблизости. Мне было примерно столько, сколько Этельстану, когда даны вторглись в Нортумбрию и взяли Эофервик, столицу нашей страны. Отец с дружиной присоединился к войску, пытавшемуся отбить город. Задача выглядела простой, потому что даны позволили обвалиться целому отрезку частокола, открыв путь к улицам и переулкам за стеной. До сих пор помню, как мы насмехались над глупостью и беспечностью данов.
Тогда наша армия построилась тремя клиньями. Отец Беокка, который присматривал за мной и следил, чтобы я никуда не вляпался, объяснил, что клин на самом деле называется «porcinum capet», то есть «свиное рыло», и по какой-то странной причине эти латинские слова накрепко засели у меня в голове. Беокка был возбужден, уверен, что ему предстоит стать свидетелем победы христиан над языческими захватчиками. Я разделял его азарт, смотрел, как взметаются знамена, слышал боевой клич нортумбрийцев, которые перевалили через неглубокий ров, миновали руины частокола и ворвались в город.
Где и погибли.
Даны не были ни глупы, ни беспечны. Они хотели, чтобы наши вошли в город. Внутри саксы натолкнулись на новую стену, которую даны выстроили, образовав загон для бойни. Наша дружина оказалась в ловушке, и Эофервик был переименован в Йорвик, а северяне стали хозяевами всей Нортумбрии, за исключением Беббанбурга, что был не по зубам даже копейщикам-данам.
Вот и в Сестере благодаря Этельфлэд в нашем распоряжении оказались многие дюжины бревен, готовых к отправке в Брунанбург для строительства частокола.
Мы пустили их в ход для сооружения стены.
Пройдя через северные ворота Сестера, путник оказывался на длинной улице, идущей прямо на юг. По обе стороны дома – римские здания из кирпича и камня. Справа – одно длинное строение, которое, как я всегда предполагал, служило казармой. У него имелись окна, но только одна дверь, и заделать эти проемы не составляло труда. Слева – дома, разделенные переулками, которые мы перегородили бревнами, а двери и окна домов забили наглухо. Переулки были узкими, так что уложенные поперек бревна образовывали боевую площадку, возвышающуюся футов на пять. На самой улице мы соорудили завал, использовав наиболее тяжелые стволы. Люди Сигтригра ворвутся в город, но обнаружат, что оказались на улице, ведущей в никуда. Улице, перегороженной огромными бревнами. Улице, обернувшейся ловушкой из дерева и камня и ставшей смертоносной из-за огня и стали.
Самой уязвимой частью ловушки было длинное здание на западной стороне улицы. У нас не оставалось времени, чтобы разбирать крышу и сооружать над стенами боевую площадку. Пойманным в капкан норманнам не составит труда расщепить секирами доски, которыми мы забили дверь и окна, поэтому я велел забить длинную комнату соломой и поленьями, ненужной древесиной и всем, что могло гореть. Если северяне ворвутся в старую казарму, перед ними радушно распахнутся врата в ад.
На боевую площадку над воротами мы тоже нагромоздили бревен. Я приказал развалить два римских дома и заставил людей таскать обломки кладки на завалы и к воротам. Были подготовлены копья, чтобы метать сверху в воинов Сигтригра. Солнце поднималось, а мы трудились, добавляя к ловушке лес, камень, сталь и огонь. Потом заперли ворота, расставили гарнизон по стенам, подняли яркие знамена и стали ждать.
Добро пожаловать в Сестер.

* * *

– Этельфлэд поняла, что ты не сразу направился сюда, – сообщила мне дочь. – Ей доложили, что ты снаряжаешь корабль.
– Но препятствовать мне она не стала?
Стиорра улыбнулась:
– Передать тебе ее слова?
– Да уж будь любезна.
– «От твоего отца, – сказала она, – больше всего проку, когда он нарушает приказы».
Я хмыкнул. Мы со Стиоррой стояли на боевой площадке над северными воротами и наблюдали за далеким лесом, откуда, как я ожидал, должен был показаться Сигтригр. Все утро сияло солнце, но после полудня с северо-запада стали набегать облака. Далеко на севере, где-то над дикими землями Кумбраланда, небо уже затянула дождевая пелена, но в Сестере пока было сухо.
– Еще камней? – спросил Гербрухт.
На платформе скопилось уже сотни две обломков кладки, каждый размером с голову взрослого мужчины.
– Еще, – подтвердил я и молчал, пока фриз не ушел, затем повернулся к Стиорре. – Какой от меня был тут прок, раз я не мог сражаться?
– Похоже, госпожа Этельфлэд понимала это.
– Хитрая ведьма.
– Папа! – с укором воскликнула она.
– Как и ты, – проворчал я.
– И еще госпожа Этельфлэд думает, что пора выдать меня замуж, – продолжила Стиорра.
Я тихо зарычал. Брак моей дочери не касался Этельфлэд, хотя она была права в своем выводе, что Стиорре пора подыскать мужа.
– У нее уже есть жертва на примете? – осведомился я.
– Один западный сакс, по ее словам.
– Западный сакс? Что? В самом деле какой-то западный сакс?
– Госпожа Этельфлэд упомянула, что у олдермена Этельхельма три сына.
Я рассмеялся:
– Ты недостаточно выгодная партия для него. Без земли, без больших денег. Он может просватать тебя за своего управляющего, но не за сына.
– Госпожа Этельфлэд говорит, что любой сын уэссекского олдермена будет для меня хорошей партией, – возразила Стиорра.
– С ее точки зрения – да.
– Почему?
Я пожал плечами.
– Этельфлэд хочет привязать меня к королевству брата, – пояснил я. – Беспокоится, что, если вдруг умрет, я вновь уйду к язычникам. Вот и считает, что твой брак с западным саксом поможет.
– И это так?
Я снова пожал плечами:
– Мне трудно представить себя сражающимся с отцом твоих детей. Особенно если тебе он будет дорог. Поэтому да, это поможет.
– У меня есть выбор? – уточнила Стиорра.
– Нет, разумеется.
Она наморщила носик:
– Выходит, вы с госпожой Этельфлэд решите все за меня?
Над далеким лесом взметнулись птицы. Кто-то потревожил их.
– Этельфлэд тут ни при чем, – отрезал я. – Выбирать предстоит мне.
Стиорра тоже заметила поднявшуюся над деревьями стаю и наблюдала за ней.
– А у моей мамы был выбор?
– Никакого. Стоило ей меня увидеть, и она влюбилась до беспамятства. – Я говорил вроде как в шутку, но ничуть не преувеличивал. По крайней мере, в отношении себя. – Я увидел ее и тоже влюбился до беспамятства.
– Но меня ты выдашь замуж ради выгоды? Ради земель и денег?
– А какой еще от тебя прок? – сурово спросил я.
Дочь уставилась на меня, и я пытался сохранить серьезное выражение лица, но не сумел.
– Я не стану отдавать тебя за плохого человека, – продолжил я. – И снабжу богатым приданым, но и ты и я – мы оба будем знать, что это брак по расчету.
Я смотрел на лес и не замечал ничего подозрительного, но был уверен, что норманны там.
– Ты-то женился не по расчету, – укорила меня Стиорра.
– А вот ты выйдешь замуж ради выгоды, – отрезал я. – Ради моей выгоды.
Я повернулся к Гербрухту, тащившему на боевую площадку очередной кусок кладки.
– В городе должны быть ночные горшки, – намекнул я ему.
– Которые для дерьма, господин?
– Неси, сколько найдешь.
– Есть, господин! – ухмыльнулся толстяк.
Луч света коснулся римского кладбища, отражаясь от белых камней.
– Есть мужчина, за которого ты хочешь выйти? – поинтересовался я у дочери.
– Нет. – Она покачала головой. – Нет.
– Но ты подумываешь о замужестве?
– Хочу сделать тебя дедушкой, – призналась Стиорра.
– Может, я тебя в монастырь ушлю, – буркнул я.
– Нет, не пошлешь.
Мне вспомнилось пророчество Гизелы, давным-давно подсказанное ей рунными палочками. Один сын разобьет мне сердце, другим я буду гордиться, а Стиорра станет матерью королей. До сих пор рунные палочки не лгали. Первый сын стал попом, второй выказал себя воином. Черед стоял за судьбой Стиорры. Воспоминание о рунных палочках навело меня на мысль об Эльфаделль, старухе, прорицавшей смерть королей. И о ее внучке, девушке, которая не умела говорить, но пленяла мужчин своей красотой. Бабка звала ее Эрсе, но, когда девушка вышла за Кнута Длинный Меч, ей дали имя Фригг. Тот женился на ней не ради земель или выгоды, но просто потому, что она была диво как хороша. Мы пленили ее после Теотанхеля, ее и ее сына, но я тогда был так плох, что напрочь забыл о ней.
– Интересно, а что сталось с Фригг? – пробормотал я.
– А ты не знаешь? – удивилась дочь.
Ее удивление вызвало, в свою очередь, удивление у меня.
– А ты знаешь?
Дочь криво улыбнулась:
– Ее содержит твой сын.
– Утред содержит ее? – Я в изумлении вытаращился на Стиорру.
– На ферме под Сирренкастром. Ферме, которую ты ему дал.
Я продолжал хлопать глазами. Мне казалось, будто сын проявляет превеликий интерес к земледелию. Похвальный интерес. Теперь я понял, чем его так манила ферма.
– Почему ты не рассказывала мне?
– Подумала, что ему не придется по вкусу, если ты станешь навещать ее. – Она ласково улыбнулась мне. – Мне нравится Фригг.
– Он ведь не женился на ней? – обеспокоился я.
– Нет, папа. Но ему уже пора жениться. Утред старше меня. – Стиорра отступила на шаг, зажав нос, потому как Гербрухт притащил большой железный горшок, полный мочи и кала.
– Не расплескай! – крикнула она ему.
– Это всего лишь дерьмо из караулки, госпожа, – отозвался фриз. – Никому не повредит, просто воняет чуточку. Где поставить, господин?
– Еще есть?
– Э, навалом! Много ведер лучшего дерьма!
– Поставь там, откуда легко свалить на норманнов, – приказал я.
Добро пожаловать в Сестер.

* * *

Сигтригр пришел в полдень. Солнце снова скрылось за облаками, но его свет все равно отражался от копий норманнов. Враги захватили из Ирландии лишь дюжину коней, скорее всего, потому, что лошадей тяжело содержать на борту драккаров, поэтому почти вся рать была пешей. Я решил, что сам Сигтригр находится в числе небольшой группы всадников, скакавших под широким белым знаменем с изображением красного топора.
По меньшей мере в одном предположении я ошибся. Сигтригр раздобыл лестницы. Вид у них был странный, пока я не сообразил, что их сделали из мачт вытащенных на берег кораблей, а перекладины прибили гвоздями или примотали. Всего лестниц насчитывалось двенадцать, все достаточно длинные, чтобы позволить перебраться через ров и влезть на наши укрепления.
Миновав могилы римского кладбища, армия остановилась в ста шагах от стен. Норманны вопили, хотя я не мог разобрать оскорблений и слышал только рев мужских глоток и стук клинков по тяжелым щитам. Всадники ехали по дороге, их щиты были закинуты за спину. Один из них держал зеленую ветку – приглашение к переговорам. Я искал глазами Эрдвульфа, но не обнаружил. Конные остановились, за исключением одного. Тот подвел здоровенного скакуна к самым воротам.
– Поговори с ним, – велел я Меревалю. – Он не должен знать, что я здесь.
Я отступил подальше и сдвинул лицевые пластины шлема. Дочь осталась стоять рядом с Меревалем и смотрела с высоты стены на одинокого всадника.
– Видимо, это Сигтригр, – сообщила она, подойдя ко мне.
Так оно и было. Вот так я впервые увидел Сигтригра Иварсона. Это был молодой человек, совсем юноша. Я сомневался, что ему исполнилось хотя бы двадцать, и тем не менее ему доверили вести армию. На нем не было шлема, и длинные светлые волосы ниспадали на плечи. Лицо чисто выбритое, с тонкими и резкими чертами, которые смягчались улыбкой. Сигтригр производил впечатление парня очень самоуверенного и, как я подозревал, весьма тщеславного. Кольчуга его сияла, на шее висела золотая цепь в три оборота, руки унизывали браслеты, а ножны и уздечка были отделаны серебром. Конь был ухожен под стать хозяину. Мне вспомнились восторженные слова Берга, что Сигтригр похож на бога, сошедшего на землю. Серый скакун гарцевал, полный задора, пока наездник не остановил его буквально в десяти шагах ото рва.
– Меня зовут Сигтригр Иварсон, – представился он. – Желаю вам всем доброго дня.
Мереваль ничего не ответил. Один из его подручных пробормотал перевод.
– Вы молчите, – продолжил Сигтригр. – Это от страха? Если так, то недаром, потому как мы пришли истребить вас. Мы заберем ваших женщин и обратим в рабство детей. Если, конечно, вы не уйдете из города.
– Ничего не говори, – прошептал я Меревалю.
– Если уйдете, я не стану преследовать вас. Собаки не гоняются за мышами-полевками. – Молодой норманн тронул коня пятками и подъехал еще на пару шагов. Он заглянул вглубь наполненного водой рва, заметил едва торчащие над поверхностью заостренные колья, потом снова поднял взгляд на нас. Теперь, когда он был ближе, я понял причину благоговения Берга. Сигтригр обладал неотразимой привлекательностью: светловолосый, голубоглазый, безупречные черты. Наше молчание, видимо, забавляло его.
– У вас в городе есть собаки и свиньи?
– Пусть болтает, – велел я.
– Должны быть и те и другие, – продолжил юнец, поняв, что не дождется ответа. – Я исключительно ради дела спрашиваю. Если закапывать ваши тела, уйдут недели, если сжигать – уйдут дни, да и воняют обгорелые трупы так мерзко! Но собаки и свиньи быстро сожрут вашу плоть. Если вы не уйдете сейчас же.
Он прервался, глядя на Мереваля.
– Предпочитаете отмалчиваться? Тогда должен сообщить, что мои боги предсказали мне сегодня победу. Рунные палочки говорят, а они не ошибаются! Я возьму верх, вы проиграете. Но можете утешиться мыслью, что ваши собаки и свиньи не будут голодать. – Сигтригр развернул коня. – Прощайте! – крикнул он и ускакал прочь.
– Нахальный ублюдок! – буркнул Мереваль.
Мы знали о его намерении атаковать северные ворота, но если бы Сигтригр сразу сосредоточил воинов на этом направлении, то и мы стянули бы своих для отпора. И даже если Ханульф и его сообщники остались бы в живых и сумели открыть ворота, у нас имелось достаточно сил, чтобы устроить кровавый бой во въездной арке. Поэтому Сигтригр решил обмануть нас. Он разделил войско, послав половину к северо-восточному углу города, а другую половину к северо-западному. Северо-западный бастион был слабейшим, потому что весеннее половодье подмыло укрепления. Но и сохранившаяся часть постройки представляла собой внушительное препятствие. Стену укрепили бревнами, ров углубили и расширили. К тому же там у нас находился надежный отряд, как и на северо-восточном бастионе, хотя основные силы мы собрали к месту западни. Они не показывались. Все, что мог наблюдать Сигтригр, – это группа примерно из дюжины человек на парапете близ северных ворот.
На дороге молодой норманн оставил всего около сотни с небольшим воинов. Те расселись кто прямо на дороге, кто на полях по обеим сторонам от нее. Я решил, что нас пытаются подтолкнуть к выводу, что это отряд, оставленный в резерве. Разумеется, именно эти парни выжидали, когда откроют ворота. Остальные викинги рассеялись группами вдоль всей северной стены, швырялись копьями и оскорблениями, явно стремясь отвлечь внимание защитников, пока пятеро изменников совершат задуманное. Сигтригр, по-прежнему верхом, держался шагах в шестидесяти или семидесяти от укреплений. Его окружали остальные всадники и два десятка пеших воинов. Он старательно смотрел на северо-западный бастион, подчеркивая отсутствие интереса к воротам. Юнец выхватил меч и на удар сердца высоко воздел его, а потом резко опустил, давая сигнал к приступу на угол города. Его воины разразились боевым кличем, перевалили через ров и приставили свои неуклюжие лестницы к стенам. Они метали топоры и копья, производили оглушительный шум, стуча мечами по щитам, но на самом деле никто не лез вверх по кособоким лестницам. Вместо этого знаменосец Сигтригра внезапно покачал большим полотнищем флага из стороны в сторону, а затем уверенным и вальяжным жестом склонил его так, что красная секира легла на дорогу.
– Пора! – крикнул я со стены.
Люди, ждавшие под аркой, распахнули тяжелые створки.
И норманны пришли. Они двигались стремительно. Настолько быстро, что трое или четверо из моих дружинников, отворявших ворота, едва не оказались застигнуты всадниками, первыми ворвавшимися под арку. Эти всадники наверняка посчитали себя счастливчиками, потому как ни одно копье не упало на них с боевой площадки. В мои намерения не входило препятствовать атаке – я хотел, чтобы как можно больше норманнов запрудило улицу, поэтому конные проскочили без помех, и копыта гулко зацокали по камню. Следом бежала толпа пеших воинов. Отряды, изображавшие атаку на угловые бастионы, стремительно развернулись и поспешили к открытым воротам.
Сигтригр находился уже внутри города и на пару ударов сердца, должно быть, уже поздравлял себя с великой победой, но потом увидел высокий завал впереди и врагов, поджидающих на заграждениях по восточной стороне улицы, и резко развернул коня, понимая, что его атака уже провалилась. Следующие за ним конники стали врезаться в его скакуна.
– Давай! – заорал я. – Давай! Бей их!
И полетели первые копья.
Лошади почти доскакали до главной преграды через улицу, и шансов у них не было. Они ржали и храпели, валясь под ударами копий и секир, падающих на них с трех сторон. На мостовую полилась кровь, мелькали копыта, всадники старались высвободиться из стремян. А позади них поток норманнов, не подозревающих о ловушке, продолжал вливаться в ворота.
Вот так погиб мой отец, подумалось мне. Так пала Нортумбрия. Так даны начали свое завоевание саксонской Британии, которое едва-едва не увенчалось успехом. Подобно потопу, хлынули они на юг. Их победы привлекли следом и норманнов. И вот теперь мы теснили их назад и область за областью, деревня за деревней отвоевывали свою землю с юга на север.
– Господин! – раздался напряженный возглас Гербрухта.
– Давай! – кивнул я, и фриз с товарищами столкнул с площадки три толстых бревна, чтобы создать препятствие у ворот, после чего со злорадной ухмылкой принялся метать в мельтешащих норманнов горшки с дерьмом.
Множество северян скопилось с внешней стороны ворот, не понимая причины задержки и не осознавая ужаса, уготованного для них. Четверо моих парней стали швырять большие камни, каждый из которых был способен проломить защищенный шлемом череп.
Это была безжалостная, односторонняя бойня. Кое-кто из воинов Сигтригра пытался взобраться на завалы, но наши располагались выше, и карабкающиеся наверх оказывались беззащитны против разящих копий, не говоря уж о секирах. Я наблюдал с надвратной площадки, предоставив молодежи вести эту битву. Норманны старались отбиваться, но тем только увеличивали груду тел под завалами. Около дюжины викингов попробовали ворваться в длинный дом в надежде сбежать через черный ход. Они изрубили уличную дверь топорами, но Осферт уже приготовился, в комнату полетели горящие факелы, и густые клубы дыма и волна жара заставили хитрецов попятиться от обнаруженной лазейки.
Часть людей Сигтригра вздумала вернуться через открытые ворота, но огромная толпа еще пыталась войти в них, а Гербрухт и четыре его товарища сбрасывали здоровенные камни. Одни призывали освободить арку, другие уворачивались от падающих глыб. Затем из-за главного завала, перегородившего улицу, ударил Финан.
Ирландец не пустил меня в бой.
– Ты еще недостаточно окреп, господин, – твердил он.
– Финан прав, – поддержал его сын.
Поэтому я оставался на боевой площадке над воротами и смотрел, как Финан и Утред повели полсотни дружинников через высокую баррикаду. Парни спрыгивали на мостовую, на пространство, расчищенное от врага булыжниками и копьями, усеянное трупами. Туда, где они построили «стену щитов», и норманны, взбешенные, раненные, испуганные и приведенные в замешательство, накинулись на них как безумные. Но одержимые яростью северяне не образовали собственной «стены щитов», а просто увидели противника и кинулись в бой и были встречены заведенными друг за друга щитами и выставленными копьями.
– Вперед! – орал Финан. – Медленно, но верно! Вперед!
Раздался треск ударов щитов о щиты, но на норманнов, до сих пор объятых паникой, сыпались с тыла метательные снаряды. А по мере того как «стена» Финана продвигалась на очередные несколько шагов, в нее вливались дополнительные воины с баррикады. С высоты над воротами я видел линию сомкнутых щитов с гребнем шлемов поверх нее, видел, как устремляются вперед разящие копья и весь строй продвигается дальше. Но медленно, очень медленно. Иначе никак – путь воинам преграждали тела убитых и умирающих, а раненые кони на мостовой до сих пор молотили копытами. Чтобы «стена щитов» не разорвалась, дружинникам Финана приходилось перебираться через эти препятствия. «Бей! Бей! Бей! Бей! Бей!» – выкрикивали они, наступая. Всякий раз, когда норманны пытались остановить «стену», на них обрушивался очередной поток камней с восточной стороны улицы. Жар от горящего дома теснил их с запада, а с юга ирландец и мой сын вели шайку своих головорезов.
Затем я заметил Сигтригра. Я считал, что он погиб в первые минуты боя с нашей засадой или хотя бы ранен при падении лошади, но ярл был тут как тут – по-прежнему без шлема, с потемневшими от крови длинными волосами. Молодой человек располагался в самой гуще своих и орал, приказывая следовать за собой. Другим он велел освободить ворота. Норманн понимал, что подобная жернову «стена щитов» Финана обратит бойню в резню, и поэтому побежал. Сначала мне показалось, что к воротам, но в последний момент он свернул и запрыгнул на баррикаду, преграждавшую путь в идущий между северной стеной и крайним домом узкий проулок.
Парень сиганул как олень. Щит он потерял, но оставался в тяжелой кольчуге и плотной коже, однако с ходу запрыгнул на вершину баррикады. Поворот был таким резким, таким неожиданным, а прыжок таким быстрым, что трое наших людей на завале были застигнуты врасплох, и меч Сигтригра впился в шею одному из них. На скорости юнец пронесся мимо раненого и врезался во второго защитника, сбив его с ног. За вождем хлынули другие норманны. Третий из наших взмахнул мечом, но кольчуга Сигтригра остановила удар, а потом сакс полег под секирой викинга. На баррикаде стояло уже полдюжины северян, и Гербрухт со товарищи забрасывали камнями тех, кто пытался присоединиться к ним. Но Сигтригр уже спрыгнул с бревен на ступеньки, ведущие на парапет. Он ухмылялся. Упивался собой. Его людей крушили, убивали, жгли и били, но это был властелин войны. В глазах его, когда он повернулся и заметил на самой вершине длинной лестницы нас, горело упоение битвой.
Сигтригр увидел меня.
Его взору предстал другой властелин войны. Норманн видел человека, обогатившегося в битвах, облаченного в шлем и сверкающую кольчугу, лицо которого скрывалось за инкрустированными серебром пластинами, с золотом вокруг шеи, а руки унизывали браслеты от побед. Человека, наверняка задумавшего эту засаду. И Сигтригр понял, что может извлечь из этого поражения хотя бы один триумф, и полетел вверх все с той же ухмылкой до ушей. Гербрухт, быстро смекнувший, что к чему, метнул в него камень, но Сигтригр тоже оказался быстр, очень быстр. Напоминающим танец движением парень уклонился от летящего снаряда и продолжил путь ко мне. Он был юн, упоен войной. Истинный воин.
– Кто ты? – вскричал он, одолевая последние ступени.
– Утред Беббанбургский, – представился я.
Юнец взревел от радости. Вот она, его слава!
И ринулся убивать меня.

Глава двенадцатая

Мы изведали мир. Настали времена, когда мы засеваем наши поля и знаем, что доживем до сбора урожая. Времена, когда наши дети знакомятся с войной только по песням поэтов. Такие времена редки, но я пытался донести до внуков, что такое война. Я старательный. Рассказываю, что она плохая, ведет к печали и горю, но они не верят мне. Я велю им ходить в деревню и смотреть на калек, постоять над могилами и послушать плач вдов, но они не верят мне. Вместо этого они внимают поэтам, ритму их песен, тревожному, как стук сердца в битве, слушают истории о героях, о мужчинах и женщинах, которые с мечом в руке устремлялись на врага, идущего убить и поработить нас. Они упиваются славой войны, а во дворе играют в войну, ударяя деревянными мечами по плетеным щитам. И как им поверить, что война отвратительна?
И возможно, дети правы. Иные священники возмущаются войной, но эти же самые попы шустро прячутся за наши спины, стоит появиться врагу. А враг есть всегда. Увенчанные головой дракона суда до сих пор приплывают к нашим берегам, скотты высылают на юг отряды, а для валлийца нет зрелища приятнее, чем мертвый сакс. Если мы последуем совету священников, если перекуем мечи на орала, то будем убиты или порабощены. И поэтому нашим детям следует осваивать искусство клинка и расти сильными, чтобы держать окованный железом щит из ивовых досок против свирепого неприятеля. И многие будут упиваться радостью битвы, песнью меча, дрожью опасности.
Сигтригр знал это. Он наслаждался войной. Как сейчас вижу его бегущим по тем каменным ступеням, с лицом, озаренным радостью, с длинным мечом в руке. Наверное, я выглядел так же, когда прикончил Уббу. Видел ли Убба мои юность и пыл, мои амбиции и прочитал ли в них свою смерть? После себя мы оставляем в этом мире только кости и славу, и Сигтригр, меч которого уже устремлялся ко мне, видел свою славу, как звезду, сияющую среди тьмы.
А потом он заметил Стиорру.
Она стояла сбоку и чуть позади меня, закрыв ладонями рот. Откуда мне было знать об этом? Я не оглядывался на нее, но позже мне поведали обо всем, что происходило. Она была там и, по рассказам, зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть. Я оттолкнул Гербрухта, не желая, чтобы фриз дрался вместо меня в моей битве, и Стиорра одна осталась рядом со мной. Дочь коротко ойкнула, больше от удивления, чем от ужаса. А ведь ей следовало испугаться, видя, как жадная смерть прыгает по ступеням навстречу нам. Сигтригр заметил мою дочь и на миг, на совсем краткий миг, задержался на ней взглядом. На поле боя мы ожидаем увидеть мужчин, а тут вдруг женщина? Зрелище отвлекло его.
То было замешательство на один удар сердца, но его хватило. Он смотрел мне в глаза, но, заметив Стиорру, отвел на миг взгляд, и именно в этот миг я пришел в движение. Я был не так быстр, как когда-то, не так силен, как прежде, но я всю жизнь провел в битвах. И я взмахнул рукой со щитом влево, поймав острие его меча и отводя удар. Он снова сосредоточился на мне, издал боевой клич и попытался протащить свой меч под моим щитом. Но Вздох Змея уже взлетал, а я спускался по ступеням и продолжал поднимать щит, чтобы его клинок оставался наверху. Парень увидел, что мой меч летит ему в живот, отчаянно извернулся, избегая укола, и споткнулся. Боевой клич перешел в крик тревоги, когда северянин зашатался. Я отдернул Вздох Змея как раз в тот миг, когда Сигтригр оправился и сунул клинок под мой щит. Славный выпад, быстрое движение для человека, который еще не обрел равновесия. Этот удар должен был вспороть мне левое бедро, но мой щит опустился на лезвие и лишил его силы. Я махнул Вздохом Змея, собираясь вскрыть противнику глотку, но тот успел дернуть головой.
Сигтригр сделал это с опозданием на долю мгновения. Он еще пытался выровняться, и когда нога его поехала на ступеньке, голова склонилась, и острый кончик Вздоха Змея попал викингу в правый глаз. Клинок зацепил только глаз и кожу на переносице. Брызнул фонтанчик крови, и Сигтригр подался назад.
Гербрухт оттолкнул меня, чтобы довершить дело ударом секиры. В этот миг норманн прыгнул снова, и на этот раз это был прыжок с парапета в ров, с большой высоты. Гербрухт взревел, раздосадованный бегством, и обрушил топор на следующего противника. Тот принял удар на щит и пошатнулся. А затем шестеро северян последовали за своим вождем тем же способом. Прыгнули со стены. Один нанизался на кол, но другие, в том числе Сигтригр, выбрались на дальнюю сторону рва.
Вот так я побил Сигтригра и лишил одного глаза.
– Я Один! – проревел Сигтригр из-за рва.
Он вскинул окровавленное лицо и посмотрел на меня единственным глазом и улыбался!
– Я Один! – крикнул он мне. – Я обрел мудрость!
Один отдал глаз, чтобы получить мудрость, и Сигтригр смеялся над своим поражением. Дружинники увлекли его прочь от метаемых со стены копий, но, не сделав и дюжины шагов, парень обернулся и вскинул меч, отсалютовав мне.
– Не прыгни он, я бы его прикончил, – проворчал Гербрухт.
– Он бы выпотрошил тебя, – возразил я. – Выпотрошил бы нас обоих.
То был бог, сошедший на землю, бог войны. Но этот бог проиграл и теперь уходил за пределы досягаемости наших копий.
Финан уже был у ворот. Уцелевшие норманны убегали к тому месту, с которого начали нападение, и образовали «стену щитов» вокруг своего раненого господина. Они давно забросили ложную атаку на северо-западный бастион и собрались на дороге все, общим числом около пяти сотен воинов.
Их по-прежнему было больше, чем нас.
– Мереваль, пора выпускать конницу! – приказал я. Потом перегнулся через парапет. – Финан! Ты видел Эрдвульфа?
– Нет, господин.
– Тогда мы не закончили.
Пришло время дать битву за пределами стен.

* * *

Мереваль вывел две сотни конных на поле к востоку от норманнов. Всадники держались на почтительном расстоянии. Им отводилась роль угрозы. Если Сигтригр попытается отступить к Брунанбургу, его всю дорогу будут донимать, и ему это известно.
Но какой у него выбор? Он может бросить людей на стены, но понимает, что приступом Сестер не взять. Единственный шанс на успех крылся в предательстве, но этот шанс упущен вместе с жизнями пяти или шести десятков воинов, оставшихся лежать на улице. Среди этих трупов бродила дюжина парней Финана, перерезая глотки умирающим и сдирая с убитых кольчуги.
– Хороший день для грабежа! – радостно провозгласил один из них. Другой расхаживал по залитой кровью мостовой в шлеме, увенчанном большим орлиным крылом.
– Он обезумел? – спросила меня Стиорра.
– Кто?
– Сигтригр. Раз стал взбираться по этим ступеням.
– Он был объят безумием битвы. А ты спасла мне жизнь.
– Я?
– Парень посмотрел на тебя и отвлекся в самый нужный момент.
Я знал, что буду просыпаться по ночам и вздрагивать при воспоминании о нацеленном на меня мече в уверенности, что никогда не сумел бы сдержать той стремительной атаки. Вздрагивать при мысли о капризе судьбы, который спас меня от смерти. Норманн увидел Стиорру и промедлил.
– Теперь ему хочется поговорить, – удивилась дочь.
Я обернулся и заметил норманна, размахивающего зеленой ветвью.
– Господин! – окликнул меня от ворот Финан.
– Вижу!
– Дать ему подойти?
– Пусть подходит, – бросил я и потянул Стиорру за рукав. – Идем со мной.
– Я?
– Ты. Где Этельстан?
– С Финаном.
– Этот мелкий ублюдок был в «стене щитов»? – ахнул я.
– В заднем ряду, – подтвердила Стиорра. – Ты что, не видел его?
– Я его убью!
Дочь хмыкнула, потом спустилась за мной к баррикаде. Мы спрыгнули на улицу и стали пробираться между кусками кладки и окровавленными телами.
– Этельстан!
– Господин?
– Тебе вроде как полагалось быть в церкви? – осведомился я. – Разве я разрешал тебе вставать в «стену щитов» Финана?
– Я вышел из церкви пописать, господин, и даже не думал присоединяться к людям Финана, – с честными глазами заявил парнишка. – Просто решил посмотреть на них с бревен и споткнулся.
– Споткнулся, значит?
Он яростно кивнул:
– Споткнулся, господин. И упал на мостовую.
Я заметил, что Кенгар, юнец, помилованный Этельстаном, и двое из ребят Финана держатся рядом с принцем.
– Ты не споткнулся, – возразил я, потом потрепал его за ухо, что, учитывая шлем, причинило больше боли мне, чем ему. – Ты идешь со мной. И ты тоже. – Последнее относилось к Стиорре.
Мы прошли под аркой, перебрались через трупы с головами, размозженными камнями, и обогнули лужицы дерьма. Строй Финана расступился, пропуская нас.
– Вы двое идете со мной, – велел я ирландцу и сыну. – Остальные ждут здесь.
Мы сделали тридцать или сорок шагов дальше по дороге. Я приложил ко рту ладони, сложенные воронкой, усиливая звук:
– Можешь взять с собой двоих!
Сигтригр захватил только одного – здоровенного детину с широченными плечами и густой черной бородой с вплетенными в нее собачьими и волчьими челюстями.
– Его зовут Сварт, – жизнерадостно сообщил Сигтригр. – Он ест саксов на завтрак. – Поверх отсутствующего глаза у юнца шла повязка из льняной ткани. Норманн коснулся ее. – Господин Утред, ты испортил всю мою красоту.
– Не обращайся ко мне, – велел я. – Я разговариваю только с мужчинами. Я захватил с собой женщину и ребенка, чтобы ты мог говорить с равными.
Сигтригр расхохотался. Похоже, его не задевали никакие оскорбления.
– Тогда буду говорить с равными, – согласился он и поклонился Стиорре. – Как тебя зовут, моя госпожа?
Дочь покосилась на меня, пытаясь понять, на самом ли деле я доверяю ей вести переговоры.
– Я молчу, – бросил я ей по-датски и говорил медленно, чтобы Сигтригр наверняка понял. – Дела с этим мальчишкой ведешь ты.
При слове «мальчишка» Сварт зарычал, но Сигтригр положил ладонь на унизанное золотыми браслетами предплечье верзилы:
– Спокойно, Сварт, им просто хочется поиграть словами. – Он улыбнулся Стиорре. – Я ярл Сигтригр Иварсон, а как твое имя?
– Стиорра Утредсдоттир, – представилась моя дочь.
– Как понимаю, ты богиня, – отозвался норманн.
– А это принц Этельстан, – продолжила Стиорра. Говорила она по-датски, голос ее звучал сдержанно и спокойно.
– Принц! Польщен знакомством, господин принц! – Сигтригр склонился перед мальчишкой, который не понял ни единого слова. Молодой ярл улыбнулся. – Господин Утред сказал, что мне следует разговаривать с равными, и послал мне богиню и принца! Это честь!
– Ты хотел поговорить, – холодно напомнила Стиорра. – Так говори.
– Хорошо, госпожа. Признаюсь, дела пошли не так, как я рассчитывал. Отец послал меня основать новое королевство в Британии, а вместо этого я напоролся на твоего отца. Он хитрый человек, не так ли?
Стиорра ничего не ответила, просто смотрела на него. Высокая, гордая и величавая, очень похожая на свою мать, она стояла и разглядывала его.
– Эрдвульф-сакс убедил нас, что твой отец при смерти, – признался Сигтригр. – Сказал, что он слаб, как червяк. Сказал, что господин Утред оставил позади свои лучшие годы и что его никак не может быть в Сестере.
– У моего отца по-прежнему два глаза, – ответила Стиорра.
– Но они не так прекрасны, как твои, моя госпожа.
– Ты пришел, чтобы растрачивать наше время? – спросила моя дочь. – Или намерен сдаться?
– Тебе, моя госпожа, я готов сдаться в любой момент. Но вот мои люди? Ты умеешь считать?
– Умею.
– Нас больше.
Я повернулся к Финану.
– Он хочет, – заключил я по-английски, – без помех дойти до своих кораблей.
– А чего хочешь ты? – спросил ирландец, понимая, что наша беседа на самом деле призвана помочь Стиорре.
– Ярл не может позволить себе новую битву, – рассуждал я. – Он потеряет слишком много людей. Впрочем, как и мы.
Сигтригр не понимал сказанного, но внимательно слушал, пытаясь уловить из чужеземных слов хоть крупицу смысла.
– Значит, мы просто дадим ему уйти? – уточнил Финан.
– Он может возвращаться к отцу, – подтвердил я. – Но должен оставить половину мечей и выдать заложников.
– И Эрдвульфа, – добавил ирландец.
– И Эрдвульфа, – согласился я.
Сигтригр выхватил имя.
– Вам нужен Эрдвульф? – спросил он. – Забирайте! Я отдаю вам его! Его и остальных его саксов.
– Чего хочешь ты, так это обещания, что мы не помешаем тебе вернуться на корабли, – произнесла Стиорра.
Сигтригр изобразил удивление:
– Я даже не думал об этом, моя госпожа… Но да! Это верная мысль. Нам следует отправиться на корабли.
– И отплыть к отцу.
– Он едва ли обрадуется.
– Я готова поплакать вместе с ним, – процедила девушка. – И ты оставишь здесь половину мечей. И заложников в обеспечение своего хорошего поведения.
– Заложников… – Впервые за все время его голос утратил уверенность.
– Мы выберем дюжину из твоих людей, – заявила Стиорра.
– И как будут обращаться с этими заложниками?
– Уважительно, вне всяких сомнений, если только ты не останешься на этих берегах. В таком случае их убьют.
– Кормить их будут?
– Разумеется.
– А закатывать пиры?
– Кормить будем, – повторила дочь.
Молодой ярл покачал головой:
– Не могу согласиться на двенадцать, моя госпожа. Это слишком много. Могу предложить только одного заложника.
– Это смешно! – отрезала Стиорра.
– Себя, любезная госпожа. Я предлагаю себя.
Признаюсь, тут он меня удивил. Удивил и Стиорру, не знавшую, что ответить, и вопросительно посмотревшую на меня. Я подумал немного, потом кивнул.
– Его люди могут вернуться на корабли, – сказал я ей по-датски. – Но половина оставит здесь мечи. У них один день на подготовку к плаванию.
– Один день, – повторила она.
– На второе утро после этого, – сурово продолжил я, – мы вернем Сигтригра на его корабли. Если суда будут на плаву и готовы к выходу в море, с командами на борту, он сможет уйти к ним. Если нет – умрет. Эрдвульф и его сообщники должны быть выданы нам.
– Я согласен, – произнес Сигтригр. – Могу я сохранить меч?
– Нет.
Ярл отстегнул пояс с мечом и передал Сварту. Затем, по-прежнему улыбаясь, подошел к нам. Вот так оказалось, что тем вечером мы пировали с Сигтригром.

* * *

Этельфлэд приехала на следующий день. Она не известила о своем прибытии, но, когда день начал клониться к вечеру, появились первые ее всадники, а часом позже она сама въехала в город через южные ворота во главе более сотни воинов. Все ехали на усталых, белых от пены лошадях. На ней была блестящая кольчуга, седеющие волосы перехватывал серебряный обруч. Ее знаменосец держал штандарт покойного супруга с изображением скачущей белой лошади.
– Что стряслось с гусем? – поинтересовался я.
Она пропустила вопрос мимо ушей, только смотрела на меня с высоты седла.
– Ты выглядишь лучше.
– И чувствую себя лучше.
– Правда? – искренне обрадовалась она.
– Исцелился, – ответил я.
– Слава Господу! – Произнося эти слова, она возвела очи к затянутому облаками небу. – Как это произошло?
– Скоро я все тебе расскажу, – пообещал я. – Но что все-таки стряслось с гусем?
– Я сохранила знамя Этельреда, – резко пояснила она. – Мерсия привыкла к нему. Народ не любит перемен. Для него достаточно женщины в качестве правительницы, и не стоит утомлять его другими новшествами. – Она соскользнула с седла Гаст. Ее кольчуга, сапоги и длинный белый плащ были заляпаны грязью. – Я надеялась застать тебя здесь.
– Ты велела мне ехать сюда.
– Но не велела тратить время, подыскивая корабль, – язвительно заметила Этельфлэд. Подошел слуга и принял у нее поводья. Остальные воины спешивались и разминали затекшие члены. – Ходят слухи, что здесь объявились норманны.
– Слухи всегда ходят, – отмахнулся я.
– Мы получили донесение из Уэльса, – продолжила она, не обратив внимания на мою похвальбу, – что у тамошнего побережья объявился флот. Быть может, сюда он и не придет, но к северу от Мэрса простираются пустынные земли, которые могут привлечь их. – Этельфлэд нахмурилась, втянула воздух, и запах явно не понравился ей. – Я не для того прогоняла отсюда Хэстена, чтобы освободить место для другого языческого вождя. Нам следует заселить эти земли.
– Сигтригр, – сказал я.
– Сигтригр? – нахмурилась она.
– Твои валлийские лазутчики не ошиблись. Вождя, который возглавляет флот норманнов, зовут Сигтригр.
– Ты о нем знаешь?
– Еще бы не знать! Его воины в Брунанбурге.
– О боже! – вырвалось у нее. – Выходит, они все-таки пожаловали? Ну хорошо, это ненадолго! Надо поскорее избавиться от них.
Я покачал головой:
– Мне пришлось оставить их в покое.
– В покое? – Этельфлэд возмущенно уставилась на меня. – Ты спятил? Норманны, держащие в руках Мэрс, – последнее, что нам нужно!
Она стремительно зашагала к большому дому. За ней семенили два попа, нагруженные ворохами пергаментов.
– Найдите сундук, – бросила она им через плечо. – Позаботьтесь, чтобы документы не промокли! Надолго я не задержусь. – Это, видимо, относилось уже ко мне. – В Глевекестре все спокойно, но работы там еще невпроворот. Вот почему я хочу поскорее отделаться от этих норманнов.
– Их больше, – нерешительно заметил я.
Этельфлэд резко развернулась – вся решимость и деятельность – и наставила на меня указательный палец:
– И стоит дать им время, их станет еще больше! Ты ведь знаешь! Нам нужно прогнать их!
– Они превосходят нас числом, – не сдавался я. – И закалены в битвах. Эти парни сражались в Ирландии, а там люди учатся быть злыми. Если нам предстоит атаковать Брунанбург, мне требуется еще три сотни клинков, и это самое малое!
Она нахмурилась, лицо ее приняло встревоженное выражение.
– Что с тобой произошло? Ты боишься этого человека, Сигтригра?
– Это настоящий воитель.
Этельфлэд посмотрела мне в глаза, явно пытаясь понять, не шучу ли я, и, похоже, убедилась в моей искренности.
– Боже милостивый, – промолвила она, все еще хмурясь. – Видимо, это все твоя рана, – добавила Этельфлэд вполголоса и отвернулась.
Она поверила, что я утратил храбрость, и, как следствие, ко множеству ее забот прибавилась еще одна. Этельфлэд шла, пока не натолкнулась на груду мечей, щитов, копий, кольчуг, шлемов и секир, сваленных у дверей большого дома под прибитым к стене знаменем Сигтригра. Женщина в недоумении остановилась:
– Что это?
– Забыл сказать, – ответил я. – Эти закаленные в боях парни напали на нас вчера. Убили троих из наших и ранили шестнадцать, но сами потеряли семьдесят два человека, а Сигтригр у нас в заложниках. Мы отпустим его завтра утром, когда флот северян отплывет назад в Ирландию. Тебе не было нужды приезжать! Я очень рад тебя видеть, разумеется, но нам с Меревалем вполне по силам управиться с большими злыми норманнами.
– Вот ублюдок! – выругалась она, но без злобы. Посмотрела на добычу, потом снова на меня и рассмеялась. – И хвала Богу! – добавила Этельфлэд, тронув висящий на груди серебряный крест.
Тем вечером мы опять пировали с Сигтригром, хотя прибытие Этельфлэд с таким большим количеством воинов означало, что угощение будет скудным. Эля хватало, еще управляющий подал мехи с вином и бочонок медовухи. Но даже так присутствие правительницы привело к тому, что веселье за столом было не таким буйным. Мужчины при ней старались говорить тише, были менее склонны затевать драки или во весь голос горланить любимые похабные песни про женщин. Еще более угнетающе действовало присутствие полудюжины клириков за высоким столом, где Этельфлэд расспрашивала Мереваля и меня про схватку у северных ворот. Сигтригру выделили за столом почетное место, как и моей дочери.
– Это все ее вина, – заявил норманн, кивнув в сторону Стиорры.
Я перевел его слова Этельфлэд.
– В чем ее вина? – спросила она.
– Он увидел ее и отвлекся, – пояснил я.
– Жаль, что он не отвлекся на более продолжительное время, – холодно заметила дочь.
Этельфлэд одобрительно улыбнулась. Она держалась очень строго, внимательно наблюдая за залом. Ела мало, а пила еще меньше.
– Выходит, она не бывает во хмелю? – уныло осведомился Сигтригр, кивнув на Этельфлэд. Он сидел за столом напротив меня.
– Нет, – подтвердил я.
– Моя мать сейчас наверняка борется с воинами отца, – с тоской промолвил молодой ярл. – Или соревнуется, кто больше выпьет.
– О чем он толкует? – потребовала сообщить Этельфлэд. Она заметила внимание норманна к себе.
– Высказывает восхищение твоим вином, – ответил я.
– Передай, что это подарок от моей младшей сестры Эльфрит.
Эльфрит выдали за Балдуина Фландрского, правившего землей к югу от Фризии, и если это было то самое фландрское вино, то я предпочел бы лошадиную мочу, но Сигтригру оно, похоже, пришлось по вкусу. Он предложил налить немного Стиорре, но та коротко отказалась и вернулась к беседе с отцом Фраомаром, молодым священником на службе у Этельфлэд.
– Это хорошее вино! – настаивал Сигтригр.
– Я и сама способна о себе позаботиться, – сдержанно ответила она.
Из всей моей семьи и приближенных одна Стиорра осталась неподвластна чарам юного ярла. Мне он определенно нравился. Напоминал меня самого, по крайней мере в то время, когда я был молод, упрям и шел на риск, который вел либо к смерти, либо к славе. А моих дружинников Сигтригр просто покорил. Финану он подарил браслет, превозносил боевые навыки моих воинов, соглашался, что был разбит наголову, и обещал, что однажды вернется и отомстит.
– Если отец доверит тебе новый флот, – заметил я.
– Доверит, – уверенно заявил юнец. – Только в следующий раз я не буду драться с тобой. Подыщу себе сакса пожиже.
– Почему бы вам не остаться в Ирландии? – осведомился я.
Сигтригр помедлил, прежде чем ответить, и я ожидал очередной шутки, но потом он посмотрел на меня своим единственным глазом:
– Это свирепые бойцы. Ты нападаешь и бьешь их, и тут же появляется очередная орда. И чем глубже вгрызаешься ты в их землю, тем их больше. И половину времени ты их не видишь, только знаешь, что они где-то рядом. Это все равно что сражаться с призраками, которые внезапно появляются и нападают. – Парень криво улыбнулся. – Они умеют отстаивать свои владения.
– Как мы свои.
– Может, так, а может, и нет. – Он ухмыльнулся. – На обратном пути мы пройдем вдоль валлийского побережья и попробуем захватить нескольких рабов, чтобы привезти домой. Отец изрядно смягчится, если я доставлю ему новую девчонку.
Этельфлэд относилась к Сигтригру с презрением. То был язычник, а она ненавидела всех язычников, за исключением меня.
– Жаль, что ты не убил его, – пробормотала она мне во время пира.
– Я пытался.
Она наблюдала за тем, как Стиорра отвергает все попытки Сигтригра подружиться.
– Девочка совсем взрослая. – В ее голосе прозвучало тепло.
– Верно.
– В отличие от моей дочери. – На этот раз у нее вырвался тихий вздох.
– Мне нравится Эльфинн.
– У нее голова перьями набита, – пренебрежительно отмахнулась она. – Однако для Стиорры самое время подыскать мужа.
– Знаю.
Этельфлэд помедлила, ее взгляд бродил по освещенному настенными факелами залу.
– Жена Этельхельма умирает.
– Он мне говорил.
– Возможно, уже скончалась. Этельхельм обмолвился, что священники уже соборовали ее.
– Бедняжка, – дал я подобающий ответ.
– У меня с ним состоялся обстоятельный разговор накануне моего отъезда из Глевекестра, – продолжила Этельфлэд, по-прежнему глядя в зал. – С ним и с моим братом. Они приняли решение нашего витана. И согласились оставить Этельстана на моем попечении. Мальчик будет расти в Мерсии, и никто не предпримет попытки его выкрасть.
– Ты в это веришь?
– Думаю, нам следует бдительно охранять парнишку, – язвительно отозвалась женщина и посмотрела на Этельстана. Тот с близняшкой-сестрой сидел за одним из нижних столов. По праву рождения он мог вкушать пищу на почетном месте, но я избавил его от бесед со священниками Этельфлэд. – Мне кажется, брат не желает мальчику зла, – продолжила она. – Он стоит на том, что между Уэссексом и Мерсией не должно быть розни.
– И не будет, если в Этельхельме снова не взыграют амбиции.
– Олдермен перехитрил самого себя и знает это, – заявила Этельфлэд. – Он извинился передо мной, причем весьма любезно. Однако, верно, амбиции в нем есть. Быть может, молодая жена отвлечет его? Особа, которая у меня на примете, определенно способна его занять.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, куда она клонит.
– Ты? – изумленно выдохнул я. – Ты собираешься выйти за Этельхельма?
– Нет. Не я.
– Тогда кто?
Она помедлила с удар сердца, потом с вызовом посмотрела на меня:
– Стиорра.
– Стиорра! – Имя вырвалось у меня слишком громко, и дочь глянула на меня. Я покачал головой, и она вернулась к беседе с отцом Фраомаром. – Стиорра! – повторил я, на этот раз тише. – Да девочка ему во внучки годится!
– Разве это так необычно, когда мужчина женился на молоденькой? – ядовито возразила Этельфлэд. И посмотрела на Эдит, сидевшую за нижним столом рядом с Финаном и моим сыном. Этельфлэд не порадовало присутствие в Сестере сестры Эрдвульфа, но я яростно вступился за нее, упирая на то, что признателен ей за свое выздоровление. «И за что еще?» – съязвила тогда Этельфлэд, но я оставил вопрос без внимания, а она с тех пор в упор перестала замечать Эдит. – И Этельхельм в добром здравии. И богат. Он хороший человек.
– Который пытался убить тебя.
– Пытался Эрдвульф, неправильно истолковавший пожелания олдермена, – не согласилась женщина.
– Он убил бы тебя, – упорствовал я. – Убил бы Этельстана. И убьет всех, кто стоит на пути его внука к трону.
Она вздохнула:
– Моему брату нужен Этельхельм. Олдермен слишком могуществен, чтобы можно было обойтись без него, и слишком полезен. А если Уэссекс нуждается в Этельхельме, то и Мерсия тоже.
– Хочешь сказать, что Этельхельм правит Уэссексом?
Этельфлэд пожала плечами, не желая признавать этот факт.
– Я говорю, что Этельхельм хороший человек. Честолюбивый, да, но деятельный. Нам нужна его поддержка.
– И ты намерена принести Стиорру в жертву на его ложе, чтобы заполучить эту поддержку?
Мой тон ее оскорбил.
– Мне сдается, что твоей дочери пора замуж. А Этельхельм восхищается ею.
– Ты имеешь в виду, что ему не терпится ее трахнуть, – проворчал я. И посмотрел на свою дочь, которая слушала отца Фраомара. Выглядела девочка серьезной и прекрасной. – Значит, ей отводится роль коровы мира между Мерсией и Уэссексом?
Коровой мира называли женщину, выданную замуж за врага, чтобы скрепить мирный договор.
– Поразмысли об этом, – веско посоветовала Этельфлэд. – Овдовев, Стиорра унаследует больше земель, чем ты когда-либо мечтал, больше воинов, чем ты способен был поставить под свое знамя, больше денег, чем во всей казне Эдуарда. – Она помедлила, но не дождалась от меня ответа. – И все это станет нашим, – едва слышно добавила Этельфлэд. – Не Уэссекс поглотит Мерсию, это мы поглотим Уэссекс.
У христиан в Писании есть история про то, как кого-то вознесли на вершину горы и предложили целый мир. Я ее плохо уже помню, знаю только, что тот болван отказался. И на том пиру я чувствовал себя как тот самый болван.
– А почему не выдать за Этельхельма Эльфинн? – спросил я.
– Моей дочери не хватит ума, – призналась Этельфлэд. – А Стиорре хватит. Чтобы управлять Этельхельмом, требуется умная женщина.
– Тогда что ты готовишь для Эльфинн?
– Выдам за кого-нибудь. Быть может, за Мереваля? Не знаю. Дитя меня разочаровало.
Стиорра. Я посмотрел на нее. Девочка действительно умна и красива, и подоспело время найти ей мужа. Так почему не выдать ее за самого богатого жениха в Уэссексе?
– Я поразмыслю над этим, – пообещал я и вспомнил о старом пророчестве, гласящим, что моя дочь станет матерью королей.
Настало время и ему сбыться.

* * *

Рассвет. Легкий туман над Мэрсом разорвали темные очертания двадцати шести драккаров, мерно машущих веслами, чтобы не дать приливному течению снести их. Люди Сигтригра сдержали данное слово. Корабли были готовы к отплытию, и Брунанбург снова стал нашим. Единственными норманнами на берегу были Сварт и еще шестеро, которые охраняли Эрдвульфа и троих оставшихся при нем соратников. Я требовал, чтобы Эрдвульфа мне передали в день нашей победы, но мерсиец слишком быстро улизнул. Впрочем, добежать он успел только до одной из усадеб данов в Вирхелуме, где его и обнаружили воины Сигтригра. Теперь он ждал нашего приезда.
Я захватил с собой Финана, сына и двадцать человек. Этельфлэд сопровождали еще около дюжины. Я настоял, чтобы Этельстан поехал в Брунанбург вместе со мной, а дочь тоже захотела понаблюдать за отплытием норманнов, поэтому сопровождала нас, захватив и свою служанку Хеллу.
– Служанка тебе зачем? – поинтересовался я у нее.
– А почему нет? Опасности ведь никакой, так?
– Ни малейшей.
Я верил, что Сигтригр сдержит обещание и что нового боя между нами не будет. Так и случилось. Мы встретились со Свартом и его отрядом близ недостроенного бурга, где Сигтригр сошел с данной ему на время лошади. Сварт вернул вождю меч, и ярл посмотрел на меня, будто спрашивая разрешения взять оружие. Я кивнул. Он вытянул клинок из ножен и поцеловал сталь.
– Давай убью этих саксов? – предложил Сигтригр, кивнув в сторону Эрдвульфа.
– Свою работу я сделаю сам. – Я спрыгнул с седла и удивился, что боли нет.
– Отец! – воскликнул Утред. Ему хотелось прикончить врага.
– Свою работу я сделаю сам, – повторил я.
И хотя боль давно прошла, я не забыл прислониться к лошади. И застонал, как если бы мучения вернулись, потом оттолкнул скакуна и заковылял к Эрдвульфу, притворяясь немощным и хромым.
Он наблюдал за моим приближением. Стоял расправив плечи, на узком лице не отражалось никаких эмоций. Темные волосы, уже не смазанные маслом, как он любил это делать ранее, перехвачены лентой. На длинном подбородке виднелась небритая несколько дней щетина, плащ был грязный, а сапоги – стоптанными. Эрдвульф выглядел как человек, изрядно потрепанный судьбой.
– Тебе стоило убить меня там, в Аленкастре, – сказал я.
– Сделай я это, правил бы сейчас Мерсией, – отозвался он.
– А теперь получишь во владение мерсийскую могилу, – произнес я и вытащил Вздох Змея. И поморщился, словно клинок был слишком тяжел для меня.
– Господин Утред, ты убьешь безоружного? – спросил Эрдвульф.
– Нет. Берг! – крикнул я, не оборачиваясь. – Дай этому человеку свой меч!
Я облокотился на Вздох Змея, уткнув острие в плоский камень. За спиной у Эрдвульфа находился недостроенный бург, длинный земляной вал которого порос колючим кустарником, образовав тем самым временный палисад. Мне подумалось, что норманны могли сжечь церковь и конюшни, но они ничего не тронули. Сварт и его люди охраняли сторонников Эрдвульфа.
Берг тронул коня. Мальчишка посмотрел на меня, потом извлек Ледяную Злость и швырнул в мокрую от росы траву под ноги Эрдвульфу.
– Это Ледяная Злость, клинок Кнута Длинный Меч, – сказал я. – Твоя сестра упомянула, что ты как-то пытался купить это оружие. Теперь я даю его тебе. Он едва не прикончил меня. Посмотрим, сумеешь ли ты довершить дело.
– Отец! – воскликнула Стиорра взволнованно. Должно быть, верила, что Эрдвульф и Ледяная Злость были мне не по зубам.
– Тихо, девочка! Я занят.
Почему я решил сразиться с ним? Скрести я с ним оружие или нет, ему в любом случае предстояло умереть, а он был опасен – вдвое моложе меня и настоящий воин. Но репутация, вечно эта репутация! Гордость – чувство коварное. Христиане относят гордыню к грехам, но ни один поэт не станет воспевать человека, лишенного гордости. Христиане уверяют, что смиренные наследуют землю, но в честь смиренных никто не складывает песен. Эрдвульф хотел убить меня, убить Этельфлэд и Этельстана. Эрдвульф стремился к власти, и он являл собой последний сгусток ненависти Этельреда. Мне следовало убить его, и чтобы весь саксонский Инглаланд знал, что это сделал именно я.
Он наклонился и поднял меч.
– Ты в кольчуге, – заметил Эрдвульф, тем самым признавшись, что боится.
– Я стар и ранен, – парировал я. – Ты молод. И еще – Ледяная Злость уже смогла однажды пробить мою кольчугу, может сделать это и еще раз. Это волшебный клинок.
– Волшебный? – оживился он. Потом осмотрел лезвие и заметил надпись.

†VLFBERH†T

Глаза его расширились, а рука сжала эфес.
Я поднял Вздох Змея и поморщился, словно вес сдавливал мне ребра.
– Кроме того, без кольчуги ты сможешь двигаться быстрее, – добавил я.
– И если я тебя убью? – поинтересовался Эрдвульф.
– Тогда тебя прикончит мой сын, – признался я. – Зато люди вечно будут помнить, что господин Эрдвульф победил Утреда.
Слово «господин» я произнес с издевкой.
И он бросился на меня. Эрдвульф был проворен. Я не взял щит, и противник рубанул Ледяной Злостью по моему незащищенному левому боку. Но то была не более чем попытка выяснить, способен ли я отразить удар, не доставившая мне забот. Клинки встретились, и Вздох Змея намертво остановил Ледяную Злость. Я отступил на шаг и опустил оружие.
– Рубящим ударом меня не взять, – сообщил я. – Даже клинок Ульфберта не прорубит кольчугу. Тут нужно колоть.
Он следил за моим взглядом. Сделал шаг вперед, поднял меч, но я не пошевелился, и противник снова отступил. Эрдвульф испытывал меня, но и сам нервничал.
– Твоя сестра также упомянула, что ты сражаешься в заднем ряду «стены щитов» и никогда не встаешь в первый.
– Лгала.
– Не лгала, а возлежала, – поправил я. – Возлежала в постели со мной. Говорила, что ты всегда предоставляешь другим драться вместо тебя.
– В таком случае она шлюха и врунья.
Я снова поморщился и немного согнулся в пояснице, как делал обычно при внезапных приступах боли. Эрдвульф не знал, что я выздоровел, и, заметив, что Вздох Змея опустился еще ниже, чем прежде, выдвинул вперед правую ногу и устремил Ледяную Злость в выпаде, нацеленном мне в грудь. Я отклонился в сторону, пропуская клинок мимо себя, и ударил Эрдвульфа в лицо тяжелой рукоятью Вздоха Змея. Противник пошатнулся. Я слышал, как Финан хмыкнул, когда Эрдвульф сделал круговое движение мечом, снова метя мне в левый бок. Но в его замахе не было силы, потому что он еще не восстановился после выпада и моего удара, и я просто поднял руки и принял клинок на кольчугу. Удар пришелся чуть выше раны, но доспех остановил его, и боли не было. Я улыбнулся Эрдвульфу и взмахнул Вздохом Змея так, чтобы его острие взрезало противнику щеку, уже кровоточащую от удара эфесом.
– Если твоя сестра и продавала ради кого-то свое тело, так только ради тебя, – заметил я.
Он коснулся левой щеки и ощутил кровь. Теперь я читал в его глазах страх. Да, он был воином, причем неплохим. Загнал в ловушку валлийцев на мерсийской границе и разбил их. Но его талант заключался в умении устраивать засады и избегать их, в том, как перехитрить врага и напасть на него тогда, когда тот мнит себя в безопасности. Без сомнения, доводилось ему и сражаться в «стене щитов», под охраной верных людей со всех сторон, но неизменно в заднем ряду. Этот человек был не из тех, кто упивается песней мечей.
– Ты продал тело своей сестры Этельреду и тем самым обогатился. – Я снова взмахнул Вздохом Змея, целя ему в лицо, но он проворно отскочил. Я опустил клинок. – Ярл Сигтригр!
– Господин Утред?
– Деньги Эрдвульфа до сих пор у тебя? Сокровища, которые он взял в Глевекестре?
– Да!
– Они принадлежат Мерсии.
– Тогда пусть Мерсия придет и возьмет их, – последовал ответ.
Я рассмеялся:
– Получается, ты все-таки вернешься домой не с пустыми руками. Много он стащил?
– Немало, – признался Сигтригр.
Я рубанул Эрдвульфа по ногам – несильно, просто вынудив его отступить немного.
– Ты вор! – бросил я ему.
– Эти деньги мне дали. – Он приблизился на шаг, поднимая меч, но я не испугался угрозы, и противник снова отступил.
– Это было золото, которое следовало потратить на воинов, – напомнил я. – На оружие, на частоколы, на щиты.
Я двинулся вперед и сделал замах справа налево, просто чтобы потеснить его. Потом следовал за ним, вскинув меч. Он уже должен был понять, что боль не докучает мне, что я перемещаюсь быстро и свободно. Впрочем, я чувствовал, что скоро устану. Вздох Змея – тяжелый клинок.
– А ты растратил их на масло для волос, – продолжил я. – На побрякушки для своих шлюх, на меха и лошадей, на драгоценности и шелка. Мужчине, господин Эрдвульф, полагается носить кожу и сталь. И сражаться. – С этими словами я атаковал. Он отбил, но был слишком медлительным.
Всю свою жизнь я упражнялся с мечом. Едва начав ходить, держал в руках меч и учился владеть им. Сперва я остерегался Эрдвульфа, допуская, что он проворнее меня и изощрен в мастерстве, но этот малый умел только рубить, колоть да отчаянно отмахиваться, поэтому я теснил его шаг за шагом. Противник следил за моим клинком, а я намеренно замедлял удары, чтобы он мог заметить и отразить их. Я просто не хотел, чтобы он оглядывался. Он и не пытался. И когда мы дошли до края рва, я заработал мечом быстрее и ударил его лезвием Вздоха Змея плашмя – не чтобы ранить, но чтобы унизить. Потом без натуги отбил его робкую контратаку и сделал неожиданный выпад. Эрдвульф отшатнулся, ноги его заскользили по грязи рва, он упал.
Шлепнулся спиной в заполнявшую ров воду. Там было неглубоко. Я рассмеялся, осторожно спустился по скользкому склону и встал у ног поверженного врага. Зрители, как саксы, так и норманны, подошли к краю и смотрели на нас. Эрдвульф поднял взгляд и увидел воинов, суровых воинов. И таково было испытываемое им унижение, что мне показалось, будто он вот-вот заплачет.
– Ты предатель и изменник, – прорычал я и нацелил Вздох Змея ему в живот.
Эрдвульф вскинул Ледяную Злость в намерении отбить удар. Но вместо того чтобы опустить меч, я отвел руку в сторону и сделал замах. Это был рубящий удар, в который я вложил все оставшиеся силы, и Вздох Змея встретил Ледяную Злость, и та сломалась. Знаменитый клинок раскололся пополам, как я и хотел. Саксонский меч сломал лучшее из творений Ульфберта, и какое бы зло ни гнездилось в Ледяной Злости, какое колдовство ни таилось бы в ее стали, им пришел конец.
Эрдвульф стал отползать на спине, но я остановил его, уткнув Вздох Змея ему в живот.
– Хочешь, чтобы я распорол тебе брюхо? – спросил я, потом возвысил голос: – Принц Этельстан!
Малец спустился с края рва и встал в воде.
– Господин?
– Твой приговор изменнику?
– Смерть, – недрогнувшим голосом отрезал он.
– Тогда казни его, – сказал я и протянул ему Вздох Змея.
– Нет! – вскричал Эрдвульф.
– Господин Утред! – раздался пронзительный возглас Этельфлэд.
– Моя госпожа?
– Это ведь всего лишь мальчик! – возмутилась она, хмуро глядя на Этельстана.
– Мальчик, который должен учиться быть воином и королем, – отрезал я. – Смерть – его судьба. Ему следует знать, как предавать ей. – Я похлопал Этельстана по плечу. – Сделай это быстро, парень. Он заслужил медленную смерть, но для тебя это первое убийство. Облегчи задачу для себя.
Я смотрел на Этельстана и читал решимость в юном лице. Наблюдал, как он подносит тяжелый клинок к шее Эрдвульфа и за гримасой, с которой мальчик опустил лезвие. Сильная струя крови брызнула мне на кольчугу. Нанося удар во второй раз, Этельстан не спускал глаз с лица Эрдвульфа. Потом он навалился на рукоять Вздоха Змея, удерживая лезвие в глотке жертвы. Мутная вода рва подернулась красным, Эрдвульф дергался некоторое время, потом раздался булькающий звук, и красных разводов стало больше. А Этельстан все налегал на меч, пока трепыхание не прекратилось и рябь не успокоилась. Я обнял парнишку, обхватил его лицо ладонями и повернул к себе.
– Это правосудие, господин принц, – произнес я. – И ты хорошо его исполнил. – Потом взял Вздох Змея у него из рук и крикнул: – Берг! Тебе понадобится новый меч! Прежний оказался не слишком хорош.
Сигтригр подал руку и вытянул меня изо рва. Единственный глаз горел радостью, которую я наблюдал на стене Сестера.
– Господин Утред, не хотел бы я иметь тебя врагом! – воскликнул он.
– Тогда не возвращайся сюда, ярл Сигтригр, – посоветовал я, сжимая его предплечье в ответ на его пожатие.
– Я вернусь, – возразил он. – Потому что ты сам этого захочешь.
– Я?!
Он повернул голову и поглядел на свои корабли. Один замер у самого берега, пришвартованный канатом к столбу. На носу у него был большой белый дракон, сжимавший в когтях красный топор. Корабль ждал Сигтригра, но рядом с ним, там, где трава переходила в прибрежный ил, стояла Стиорра. Ее служанка Хелла уже поднялась на борт драккара.
Этельфлэд наблюдала за казнью Эрдвульфа, но теперь тоже заметила Стиорру рядом с приткнувшимся к земле кораблем. Она нахмурилась, не вполне понимая, что это значит.
– Господин Утред!
– Госпожа?
– Твоя дочь… – начала она, но не знала, что сказать.
– Я разберусь со своей дочерью, – процедил я. – Финан!
– Господин?
– Покончи с этим отребьем. – Я мотнул головой в сторону сообщников Эрдвульфа. Потом взял Сигтригра за локоть и повел к кораблю.
– Господин Утред! – снова крикнула Этельфлэд, на этот раз строже.
Я отмахнулся и уже не слушал ее.
– Мне казалось, ты не нравишься ей, – проворчал я Сигтригру.
– Мы хотели, чтобы ты так и думал.
– Ты ее не знаешь, – упорствовал я.
– А ты знал ее мать, когда вы впервые встретились?
– Это безумие.
– Зато твой здравый смысл известен повсюду, господин.
Стиорра ждала нас. Держалась она напряженно. Смотрела на меня с вызовом и молчала.
Я ощутил ком в горле и жжение в глазах. Я говорил себе, что виноват дым, вьющийся от оставленных норманнами лагерных костров.
– Ты дурочка! – рыкнул я.
– Я увидела и влюбилась до беспамятства, – просто ответила дочь.
– И он тоже? – уточнил я, и девочка только кивнула. – И в эти две ночи, – продолжил я, – после пиров…
Я не закончил вопрос, но она все равно дала ответ, еще раз кивнув.
– Ты дочь своей матери, – буркнул я, обняв ее и крепко прижав к себе. – Но это мне решать, за кого ты выйдешь. – Я ощутил, как она напряглась в кольце моих рук. – И господин Этельхельм хочет жениться на тебе.
Мне показалось, что Стиорра плачет, но, разомкнув объятия, я увидел, что она смеется.
– Господин Этельхельм?
– Ты станешь богатейшей вдовой всей Британии, – пообещал я ей.
Она по-прежнему держала меня за руки, глядя в глаза. И улыбалась той самой улыбкой, какая была у ее матери.
– Отец, клянусь жизнью, что приму того человека, которого ты выберешь мне в мужья, – пообещала Стиорра.
Она знала меня. Видела мои слезы и понимала, что дым тут ни при чем. Я наклонился и поцеловал ее в лоб.
– Ты станешь коровой мира, – прошептал я. – Между мной и норманнами. И ты глупа. Как и я. А твоим приданым, – я отступил на шаг и заговорил громче, – станут деньги Эрдвульфа.
Я заметил, что перепачкал ее светлое платье кровью Эрдвульфа. Потом повернулся к Сигтригру:
– Я отдаю ее тебе, но не разочаруй меня.
Какой-то мудрец, забыл кто, сказал, что нам следует предоставлять детей их судьбе. Этельфлэд злилась на меня, но я отказался внимать ее возражениям. Вместо этого слушал голоса норманнов, поющих песню весел, и наблюдал, как драккары уходят вниз по течению сквозь редеющий туман, окутывающий Мэрс.
Стиорра смотрела на меня. Мне подумалось, что ей следует махать, но она постояла неподвижно, а потом ушла.
– Нам надо закончить постройку бурга, – сообщил я своим людям.
Wyrd bið ful āræd.

Историческая справка

Этельфлэд сменила своего супруга в качестве правительницы Мерсии, хотя ее никогда не провозглашали королевой. Она известна как Леди мерсийцев, и ее достижения заслуживают большего внимания в длинной истории создания Англии. Вражда между Этельфлэд и Этельредом носит исключительно вымышленный характер, так же как колебания витана по поводу ее избрания правительницей. Нет никаких свидетельств тому, что Этельхельм, тесть короля Эдуарда, пытался устранить Этельстана от наследования, хотя сомнения в законном рождении Этельстана отнюдь не плод фантазии.
Король Хивел существовал и известен как Хивел Дда, Хивел Добрый. Это был выдающийся человек: умный, амбициозный и талантливый. Он сделал для Уэльса многое из того, чего стремился добиться для Англии Альфред.
Сигтригр тоже существовал, и нападал на Сестер, и потерял на каком-то этапе своей бурной карьеры глаз. Возможно, я передвинул это нападение на немного более ранний срок. Англизированная версия его имени звучит как «Ситрик», но я предпочел норвежское произношение, чтобы не создавать путаницы с другим Ситриком, верным соратником Утреда.
Я благодарен моему доброму другу доктору Томасу Кину за описание чудесного выздоровления Утреда. Доктор Том всегда выражал сомнение в таком исходе, но он возможен, а в темную ночь, когда снаружи воет ветер, а внутри плещется виски, кто знает? Утреду всегда везло, так почему бы и не на этот раз?
Сыну Утреда тоже посчастливилось стать обладателем клинка работы кузнеца, который помечал свои изделия этим именем или словом:

†VLFBERH†T

Подобные мечи существовали, и несколько экземпляров сохранилось до наших дней, хотя ценность их была такова, что в X и XI веках изготавливались подделки. Покупателю приходилось выкладывать за это оружие кругленькую сумму, поскольку качество стали подлинных клинков работы Ульфберта не имело аналогов добрую тысячу лет. Железо – материал хрупкий, но кузнецы открыли, что при добавлении определенных веществ железо можно превратить в сталь, а из нее получаются твердые, острые и гибкие клинки, которые куда сложнее сломать в битве. Традиционный способ подмешивания углерода состоял в пережигании в кузнечном горне костей, но этот процесс не обещал стопроцентного успеха и загрязнял металл. Однако где-то в IX веке некий умелец изобрел способ расплавлять железноуглеродную смесь в тигле, получая таким образом бруски стали превосходного качества. Нам неизвестно, кто это был и где делали сталь. Похоже, ее импортировали в Северную Европу либо из Индии, либо, возможно, из Персии – свидетельство протяженности торговых путей, по которым также ввозились в Британию шелк и прочие предметы роскоши.
Никакое другое место не ассоциируется так прочно со становлением Англии, как Брунанбург. Именно здесь и родилась Британия. Не сомневаюсь, что часть читателей не согласится с моей идентификацией нынешнего Бромборо, что на полуострове Уиррел, с историческим Брунанбургом. Нам известно, что Брунанбург существовал, но о точном его местоположении идут споры. Версий существует множество: от Дамфриса и Гэллоуэя в Шотландии до Эксминстера в Девоне. Но меня убедили аргументы, приведенные Майклом Ливингстоном в его подробной монографии «Битва при Брунанбурге, журнал событий» (Издательство Эксетерского университета, 2011). В данном исследовании описывается не то сражение, о котором говорится в этой книге, а гораздо более знаменитое и важное боевое столкновение, имевшее место в 937 году. На самом деле та битва при Брунанбурге в итоге увенчала исполнение мечты Альфреда и создала единую Англию, но это уже совсем другая история.